Анна Морок – Не выбирай меня (страница 2)

Голос был ниже, чем на видео. Спокойный, без вопроса. Не «вы уронили», не «держите». Просто факт.

Я забрала телефон слишком резко. Его пальцы на миг коснулись моих — тёплые, сухие. Кожа на ладони отозвалась раньше головы, и это меня разозлило сильнее, чем сам падение.

— Спасибо, — сказала я.

Слово вышло не благодарностью, а закрытой дверью. Он это услышал; уголок его губ едва двинулся.

— Осторожнее. Здесь сегодня много людей, которые смотрят не туда.

Я сунула телефон в карман и заставила себя не проверять экран.

— Например?

Он наклонил голову. Очень немного. Так, будто вопрос был интереснее, чем должен.

— Например, оператор за вашей спиной. Он уже второй раз наступает кому-то на ноги ради красивого кадра.

Я не обернулась. Если обернусь, это будет признанием, что он прав. А он, к сожалению, был прав: сзади снова шаркнула подошва, кто-то раздражённо выдохнул.

— Красивые кадры обычно так и делаются, — сказала я.

— За чужой счёт?

Вот тут я всё-таки посмотрела на него по-настоящему. Он стоял близко. Не неприлично, не давил, между нами было достаточно воздуха, чтобы никто со стороны не подумал ничего лишнего. Но я видела фактуру его пиджака, тонкую строчку у лацкана, маленькую складку у основания большого пальца, где рука держала папку. От него пахло чистой тканью и чем-то сухим, древесным. Не резко. Просто достаточно, чтобы мой мозг зачем-то это отметил.

— Вы же сегодня про это расскажете со сцены, нет? — спросила я. — Про шанс не за чужой счёт.

Его взгляд стал внимательнее. Не холоднее, именно внимательнее. Как камера, которая поймала фокус.

— Вы пришли слушать?

— Я пришла смотреть.

— Это разные вещи?

— Обычно да.

Нас разделил человек с микрофоном, который почти врезался в Орлова и тут же побледнел от собственной дерзости. Орлов отступил на шаг. Сразу стало легче дышать, и это тоже раздражало.

— Глеб Борисович, вас ждут.

Он кивнул, но ещё секунду смотрел на меня.

— Тогда смотрите внимательно.

И ушёл к сцене. Я осталась у колонны, чувствуя телефон в кармане как нагретый камень. Смотрите внимательно. Спасибо за разрешение.

Презентация началась с музыки, слишком вдохновляющей для вторника. На экране сменялись лица студентов: девушка с камерой, парень за ноутбуком, кто-то в монтажной, кто-то на сцене. Все красивые, разные, живые. Ролик был сделан хорошо. Это бесило отдельно. Плохую пропаганду легко ненавидеть. Хорошая сначала заставляет кивнуть.

Потом на сцену вышел Глеб Орлов. Без бумажки. Конечно.

Он говорил о доступе. О том, что медиа не должны быть закрытым клубом для детей правильных людей. О наставниках, стажировках, прозрачной системе отбора. Он не жестикулировал широко, не продавал эмоцию, не давил. Просто стоял в свете, спокойный, собранный, и говорил так, что даже я на третьей минуте поймала себя на мысли: а вдруг?

Вот за это я и не любила таких людей: они умели звучать как ответ на проблему, частью которой были.

Телефон в кармане вибрировал почти постоянно. Пост расходился. Кто-то уже переслал его в студенческий чат, потому что рядом две девушки шептались:

— Это про них, да?

— Тихо, он же сейчас...

— Да все уже видели.

Я не улыбнулась. Нельзя улыбаться на месте преступления, даже если преступление пока только информационное.

После выступления началась обычная липкая часть: вопросы, фото, партнёры, рукопожатия. Я ждала, пока толпа станет рыхлее. Если уходить сразу — потеряю шанс. Если остаться слишком близко — меня запомнят.

Хорошее расследование — это не смелость. Это правильная дистанция.

Я прошла вдоль стены к боковому коридору, который вёл к переговоркам медиацентра. Там было тише. На полу лежал серый ковролин, глушил шаги. За стеклянной стеной ассистентки собирали папки, кто-то смеялся слишком громко, кто-то говорил по телефону: «Да, Борис Михайлович уже видел реакцию». Борис Михайлович. Отец.

Я остановилась у кулера, взяла пластиковый стаканчик и сделала вид, что мне очень нужна вода комнатной температуры с привкусом офисной пыли.

Глеб Орлов вышел из переговорки с женщиной лет сорока в бежевом костюме. У неё был планшет, тонкие очки и лицо человека, который умел отменять чужие надежды одним письмом.

— Список согласован? — спросила она тихо.

Я включила запись. Не видео, только звук. Телефон лежал в руке у бедра, экран вниз. Сердце не забилось чаще, потому что сердце вообще не обязано участвовать в каждой глупости. Зато пальцы стали влажными, и пластик стаканчика чуть хрустнул.

— Не здесь, — сказал Глеб.

— Борис Михайлович просил до вечера.

Повисла пауза. Я смотрела на кулер, на пузырь воздуха внутри бутыли, на каплю воды у краника.

— Два места нельзя трогать, — сказал Глеб. Голос изменился. Остался спокойным, но стал ниже. — Я уже говорил.

— Их и не трогают. Меняют порядок финалистов.

— Это то же самое.

Женщина вздохнула.

— Для публичной версии — нет.

Я медленно подняла телефон на уровень сумки, будто проверяю сообщения. Камера поймала стеклянное отражение: Глеб боком, женщина с планшетом, кусок коридора. Не идеально. Зато видно лица.

— Передайте Борису Михайловичу, — сказал Глеб, — что я не буду подписывать список, который не видел совет.

Женщина улыбнулась. Устало, почти сочувственно.

— Совет увидит то, что нужно. Как всегда.

Короткая фраза легла в запись тяжело и точно. Как всегда.

Глеб молчал. Я ждала, что он скажет что-то ещё. Что-то чистое, однозначное, пригодное для заголовка. Но он повернул голову прямо к стеклу, прямо ко мне. Я опустила телефон на полсекунды позже, чем нужно.

Его взгляд скользнул по моей руке, по стаканчику, по телефону. Лицо не изменилось. Ни удивления, ни злости. Только та же внимательность, от которой хотелось сделать шаг назад и одновременно не уступать ни сантиметра.

Я выбросила полный стаканчик в урну и пошла к лестнице. Не побежала: бежать — значит признать, что тебя поймали. Я шла ровно, спина прямая, телефон в кармане. За спиной никто не позвал. Только когда дверь лестницы закрылась, я выдохнула. Воздух вышел рвано. Ладонь, которой я держала телефон, дрожала. Не красиво, не драматично. Просто мелко, противно, так что я прижала её к бедру.

Запись была на месте. Видео тоже. Я спустилась на этаж ниже, зашла в пустую аудиторию и села на последнюю парту. Там пахло маркером, пылью от мела и чужими куртками. На доске кто-то оставил формулу из другой жизни. Я открыла видео.

Качество так себе. Звук лучше. Видно, как женщина говорит про список. Видно Глеба. Видно, что он говорит «не здесь». Видно, что он спорит. Но если обрезать правильно, он будет выглядеть виновным. Если оставить полностью, вопрос станет сложнее. Я замерла и пересмотрела ещё раз. Потом ещё.

Канал тем временем кипел. Новые сообщения, новые истории, новые «вы не понимаете, как всё работает». Кто-то прислал фамилию Нины Лазаревой — студентки с сильным портфолио, которую якобы подвинули в прошлом году. Кто-то написал: «Орловы всегда так делают». Кто-то: «Не трогайте Глеба, он нормальный». Нормальный — слово, которым защищают людей, пока они стоят рядом с плохой системой и выглядят достаточно красивыми, чтобы им хотелось верить.

Я открыла новый пост. Пальцы зависли над клавиатурой.

Мила была бы против. Мила сказала бы: «Полный контекст, Кира». Преподаватель по медиаправу сказал бы: «Оцените риски». Моя мать сказала бы: «Не лезь туда, где тебя раздавят и не заметят». Все были бы правы. И всё равно: если ждать идеального доказательства, система успеет переписать список, закрыть доступ, улыбнуться со сцены и сказать, что талант не имеет происхождения.

Я взяла не самый грязный кусок. Не вырезала его отказ подписывать. Но поставила первым фразу женщины: «Совет увидит то, что нужно. Как всегда». Потом — Глебово «не здесь». Потом его лицо, когда он смотрит в сторону стекла.

Текст написался быстро: «Пока ОРЛОВ НЕКСТ говорит об открытом отборе, в коридорах обсуждают, какой список увидит совет. Нам тоже интересно: какой именно?» Я перечитала. Вопрос, не утверждение. Маленький зонтик. И нажала «опубликовать».

Первые десять секунд ничего не произошло. Потом телефон завибрировал так, будто внутри него завелась вторая жизнь: репост, комментарий, ещё репост. «Это Орлов?» «А кто женщина?» «Список уже решён?» «Вот вам и талант без происхождения».

Я сидела на последней парте в пустой аудитории и смотрела, как цифры растут. Сто просмотров. Триста. Семьсот. Тысяча. Мир не менялся. Потолочные лампы всё так же тихо гудели, за стеной кто-то смеялся, в коридоре хлопнула дверь. Но где-то наверху, в стеклянном медиацентре, у людей в бежевых костюмах уже начинался плохой день.