Анна Морок – Не выбирай меня (страница 16)

— Уже?

— Да.

— По договору вы должны спросить.

— Поэтому спрашиваю.

Он не двигался. Ждал. Я посмотрела на фотографа. Потом на зал. Потом на схему у стены, где стрелка к донорский этаж уходила за чёрную перегородку. Там были люди, которых я не слышала. Там были разговоры до совета. Чтобы пройти туда, нужно было пережить этот кадр. Я сделала полшага ближе. Это было моё движение.

Глеб поднял руку медленно, так, чтобы я видела. Пальцы легли на спину выше талии, ровно там, где мы договорились. Через ткань и открытую кожу я почувствовала тепло его ладони так ясно, будто зал на секунду стал пустым. Дурацкое тело. Всегда выбирает самый неудобный момент быть живым.

— Достаточно? — спросил он почти беззвучно.

Можно было сказать да и отойти. Я не сказала. Фотограф поймал кадр. Вспышки не было, но я всё равно моргнула. Картинка ушла в мир. Кампус получит её утром, если не ночью. «Автор скандального канала?» «Кто она?» «Новая девушка Орлова?» «Продалась?» «Всегда так и бывает». Я знала эти комментарии заранее. Слишком хорошо знала. Глеб убрал руку сразу после кадра. Не задержал. И от этого кожа на спине почему-то почувствовала пустоту. Ненавижу честные реакции тела.

— Теперь донорский этаж? — спросила я.

— Через пять минут. Сначала пиар.

— Что?

К нам уже шла девушка в чёрном костюме, с планшетом и улыбкой, которая была отрепетирована лучше, чем некоторые дипломные защиты. На бейдже значилось: Мария / коммуникации.

— Глеб Борисович, Борис Борисович просил синхронизировать короткий комментарий по сегодняшнему выходу, — сказала она. Потом посмотрела на меня. — Кира, верно? Очень приятно. Мы можем сделать мягкую историю без лишнего акцента на вчерашнем недоразумении. Что-то про то, что проект открыт к диалогу, а вы увидели его изнутри и...

— Нет, — сказала я.

Мария моргнула, а Глеб молчал. Хорошо: если бы он вмешался, моя фраза сразу стала бы его сценой.

— Простите?

— Нет. Никакой истории про то, что я увидела проект изнутри и изменила мнение. Никакой «девушки из обычной среды». Никакого текста от моего имени.

Улыбка Марии стала осторожнее, и я поняла, что первый маленький сбой в их сценарии всё-таки произошёл.

— Мы бы всё согласовали.

— Тогда согласуйте это: нет.

Глеб наконец заговорил: — Пункт договора. Мария перевела взгляд на него.

— Договора?

— Моего и Киры. Любой публичный текст о ней согласуется с ней. Сейчас она сказала нет.

В лице Марии мелькнула быстрая паника человека, который понял, что существует документ, о котором пиар не предупредили.

— Конечно, — сказала она. — Тогда только визуальная фиксация присутствия.

— Без подписи про её происхождение, — добавил Глеб.

Я посмотрела на него. Он не посмотрел на меня. Не сделал из этого момент. Не потребовал благодарности. Просто закрыл пункт, который сам подписал. Это было опаснее любого комплимента. Мария ушла.

— Спасибо, — сказала я.

Слово вышло сухим, но настоящим. Глеб кивнул.

— Это был ваш пункт.

— Вы могли сделать вид, что забыли.

— Мог.

— Почему не сделали?

— Потому что тогда вы бы ушли.

Очень прагматично. Очень удобно. И почему-то всё равно лучше, чем «потому что я хороший». К донорский этаж вела чёрная перегородка и человек со списком. Не планшетом. Именно бумажным списком в кожаной папке. В мире, где всё можно было переслать, самые важные вещи почему-то всё ещё любили бумагу. Глеб назвал фамилию. Человек посмотрел список.

— Глеб Борисович. И Кира Соколова.

Вот теперь рядом с моим именем стоял доступ. Меня пропустили. За перегородкой зал был меньше, тише и дороже. Здесь не было фотографа. Не было пиар-улыбок. Здесь говорили ниже, смеялись реже и не объясняли, кто с кем знаком: все и так знали. Я сразу увидела стол у окна, где лежали папки. Не документы совета. Слишком открыто. Но программа вечера, список партнёров, карточки рассадки. Карточки.

На одной из них я успела прочитать: А. Ветрова.

Место рядом с Глебом. Пустое. Я посмотрела на него.

— Это её место?

— Было.

— Вы просто привели меня на чужое место?

— Да.

— Прекрасно.

— Хотите уйти?

Я посмотрела на пустую карточку Алисы. Неприятное чувство поднялось неожиданно. Не жалость. Пока нет. Скорее понимание, что меня поставили не только против Бориса. Меня поставили на место другой девушки, которая, возможно, тоже не просила быть пунктом схемы.

— Нет, — сказала я. — Но я хочу знать, она в курсе.

— Скоро будет.

— Глеб.

Он посмотрел на меня, и в этом взгляде не было просьбы. Только проверка, выдержу ли я следующее слово без его помощи.

— Я не хочу быть ножом, которым режут другую женщину.

Фраза вышла быстрее, чем я успела сделать её аккуратнее. Глеб молчал пару секунд.

— Справедливо.

— Это не ответ.

— Она знает, что от неё ждут публичной роли. Не знает, что я приведу вас.

— То есть нет.

— То есть нет.

Я выдохнула. Злость стала ровнее, лучше. С ровной злостью можно работать; с горячей только гореть.

— Тогда после вечера вы сами ей скажете, что это ваша война с отцом, а не моя попытка занять её место.

— Да.

— И при мне.

Он чуть прищурился, будто впервые за вечер услышал не ожидаемую дерзость, а вопрос, который придётся куда-то положить.

— Принимается.

Снова это слово. Я хотела сказать, что ненавижу его. Но не ненавидела. И это тоже было проблемой. За столом у окна кто-то произнёс: — Пакет для совета уйдёт утром, если Борис Борисович подтвердит замены. Я замерла. Глеб тоже услышал.

Разговор шёл в трёх метрах от нас: мужчина с серой бородой, женщина в тёмно-зелёном платье и тот самый партнёр с золотой полосой на бейдже. Они не шептались. Просто говорили так, как говорят люди в зоне, где посторонних быть не должно.