Анна Морок – Не выбирай меня (страница 18)

— А физически?

Глеб чуть сузил глаза.

— Физически?

— Кабинеты. Архив. Комната, где перед советом печатают эти красивые папки для людей, которые не любят файлы.

Он молчал на секунду дольше, чем нужно. Вот.

— Есть, — сказала я.

— Не так просто.

— Но есть.

— Кира.

Моё имя прозвучало предупреждением. От этого внутри стало упрямее.

— Вы сами привели меня туда, где люди сказали «пакет для совета утром». Если сейчас уйдём пить воду и изображать красивую пару, завтра они уже всё спрячут.

— Если сейчас нас поймают, завтра вам некуда будет возвращаться.

— Мне и так некуда возвращаться в эту роль, если она не даёт доступа.

Он посмотрел на зал. На Бориса у дальнего окна. На Алису, которая говорила с женщиной в зелёном платье и держала бокал так ровно, будто тренировка началась в детстве. Потом снова на меня.

— Пять минут, — сказал он.

Победа оказалась не сладкой, а холодной. Пять минут — это не разрешение. Это срок до провала.

— Куда?

— Сервисный коридор за медиа-стеной. Там лифт для персонала. На четвёртом этаже операционный блок. Вы идёте рядом и молчите, если нас остановят.

— Я умею молчать.

— Это пока самая спорная часть плана.

Я почти улыбнулась. Почти. Он протянул руку не ко мне, а к столу, взял две карточки рассадки и положил одну поверх другой. Со стороны это выглядело как человек, который поправляет мелочь перед уходом. Потом тихо сказал:

— Через десять секунд идём к медиа-стене. На камере должно выглядеть, будто мы согласовываем фото. Потом за перегородку.

— Вы только что сказали пять минут.

— Уже четыре сорок.

Сердце толкнулось быстрее. Вот теперь роль перестала быть платьем, фотографией и чужими взглядами. Она стала проходом. Мы пошли к медиа-стене. Глеб двигался неторопливо, и мне пришлось подстроиться. Это было сложнее, чем бежать. В беге есть честность: тело знает, что опасно. В медленном шаге рядом с Глебом Орловым приходилось выглядеть так, будто всё под контролем, пока внутри щёлкали секунды. Мария из пиар увидела нас и тут же вынырнула из-за стойки.

— Глеб Борисович, буквально один кадр на фоне логотипа? Кира, можно без постановки, очень естественно.

Естественно. Конечно. Естественно — это когда тебя ставят под свет так, чтобы потом продать историю, которую ты запретила. Глеб посмотрел на меня. Вопрос. Не приказ. Если мы сейчас откажемся резко, привлечём внимание. Если согласимся, потеряем минуту и получим ещё один кадр. Я сделала шаг ближе к стене.

— Один, — сказала я. — Без подписи.

Мария засияла так, будто я подарила ей маленький бюджет. Фотограф поднял камеру. Глеб встал рядом, не касаясь. Я сама взяла его под руку. Это было быстрее, чем обдумать. Ткань его пиджака под пальцами оказалась плотной, тёплой. Он не пошевелился, только опустил взгляд на мою руку на долю секунды и вернул лицо к камере. Вспышки не было. Кадр ушёл.

— Спасибо, — сказала Мария.

— Нам нужно к Борису Борисовичу, — сказал Глеб.

Ложь была гладкая и полезная. Мария сразу отступила. У Бориса были двери даже там, где он не стоял. Мы прошли мимо медиа-стены, свернули за чёрную перегородку, потом ещё раз — в узкий сервисный коридор, где свет был белее, стены проще, а пол без ковровой дорожки. Музыка из зала стала глухой. Воздух пах проводами, пластиком и чужой спешкой. Глеб приложил бейдж к считывателю. Красный. Доступ запрещён. Он замер. Моё сердце тоже. На секунду мир сузился до маленького красного огонька.

— Ваш частичный доступ? — прошептала я.

— Должен был работать до девяти.

— Сейчас?

Он посмотрел на часы.

— Девять ноль две.

Я закрыла глаза. Смешно. Нас мог остановить не Борис, не охрана, не моральная дилемма, а две минуты. Из-за угла послышались шаги. Глеб взял меня за локоть. Не сжал. Просто обозначил направление.

— Сюда.

Дверь рядом была без считывателя. Он открыл её, и мы оказались в маленькой комнате с металлическими стеллажами, коробками с кабелями, запасными бейджами, упаковками воды и рулоном баннерной ткани. Сервисная кладовая, не архив. Дверь закрылась почти беззвучно. Внутри стало тесно. Не романтично. Именно тесно.

Полки съедали пространство, коробки стояли у стены, мне пришлось встать боком, чтобы не задеть рулон баннера. Глеб оказался слишком близко, потому что дальше было некуда. Его плечо почти касалось моего, но он держал руки при себе. За дверью прошли люди.

— Доступ на четвёртый перекрыли, — сказал мужской голос.

— Борис Борисович попросил после восьми всё через оператора.

— Из-за Глеба?

— Из-за новой переменной.

Я задержала дыхание. Новая переменная стояла в кладовой рядом с Глебом и старалась не шевелиться. Шаги удалились. Глеб не сразу открыл дверь. В темноте кладовой его лицо было ближе, чем нужно. Свет из щели падал по скуле, оставлял глаза в тени. Я чувствовала запах его рубашки — чистая ткань, сухое дерево, вечер, который уже прилип к коже чужими духами и светом. Тело решило заметить это именно сейчас. Отлично. Я прижала сумку к животу, как щит.

— Новая переменная, — прошептала я. — У меня уже прозвище.

— У отца всё имеет рабочее название.

— А у вас?

— У меня вы Кира.

Слишком тихо. Слишком близко. Слишком не по делу. Я отвела взгляд первой, потому что в кладовой не было ни камер, ни роли, ни необходимости стоять рядом, а значит, всё, что происходило с дыханием, было только моим позором.

— Доступ закрыт, — сказала я. — План умер?

Глеб достал телефон.

— Нет.

Экран осветил его лицо снизу. Он открыл приложение с расписанием смен. Не гостевое. Внутреннее.

— Пакет печатают не в операционном блоке, если совет утром. Обычно переносят копии в архивную комнату на третьем. Чтобы партнёрам могли показать бумажные версии без доступа к системе.

— Обычно?

— Я видел это два раза.

— Отличная статистика.

— Лучше, чем ноль.

За дверью снова прошли шаги. Мы оба замолчали. Я стояла в тёмной кладовой, в платье с открытой спиной, на каблуках, с фальшивым парнем, который смотрел внутренние смены своего семейного проекта, и думала: Мила будет в восторге от моей методологии. Шаги стихли. Глеб приоткрыл дверь, посмотрел в коридор.

— Идём.

— Куда?

— Архивная комната на этом этаже. Две двери от медиа-стены, с другой стороны.

— Она открыта?