Анна Морок – Не выбирай меня (страница 14)

— Господи. Они нашли самое слабое место революции.

Прокат платьев находился в переулке за Патриаршими, потому что, конечно, платья для людей с доступом к донорский этаж не могли висеть где-нибудь рядом с нормальным метро без легенды и кофейни за четыреста рублей. Я пошла одна.

Мила хотела со мной, но у неё была пара, которую она не могла пропустить без объяснений, а объяснение «моя соседка идёт примерять платье для фальшивого романа с наследником медиахолдинга, чтобы вскрыть коррупционную схему» пока не входило в список уважительных причин.

В прокате пахло паром, тканью и духами, которые старались быть невидимыми, но всё равно стоили больше моей недельной еды. Вдоль стен висели платья в чехлах. Чёрные, тёмно-синие, серебристые, винные. На стойке стояла девушка с гладким каре и лицом человека, который видел чужие паники в размерах икс-эс, эс и эм.

— Кира? — спросила она.

Вот опять. Имя, уже внесённое куда-то заранее. Я сжала ремень сумки.

— Кто записывал?

Девушка моргнула, и на секунду бейдж в её руке стал не пропуском, а решением, куда меня поставить.

— Ассистент Глеба Борисовича.

Ассистент. У Глеба, оказывается, был ассистент. Конечно, был. Люди вроде него не сами созванивались с прокатами. Они просто писали «на выбор: три адреса», и мир начинал двигаться. Мне захотелось развернуться. Не из-за платья. Из-за того, что даже мой выбор уже кто-то организовал.

Я достала телефон и написала Глебу: В прокате знают моё имя от вашего ассистента. Это след.

Ответ пришёл через минуту: Да. Ошибка. Дальше такие записи через код, не имя. Расход отмечу без персональных деталей.

Я смотрела на экран и злилась, потому что он не оправдывался. Оправдания дают возможность хлопнуть дверью. Исправления — хуже. С ними приходится решать, достаточно ли тебе факта, что человек понял.

— Вам помочь с подбором? — спросила девушка.

Я убрала телефон, потому что если держать его в руке дольше, он станет не связью, а костылём перед чужим залом.

— Нет. Я сама.

Она профессионально кивнула. Люди, работающие с дорогими платьями, умели не спорить с клиентами, которые выглядели так, будто могут укусить. Первые три платья были не мной. Не «не моего размера» и не «не моего цвета». Именно не мной. В одном я выглядела как отличница, которую вывели на благотворительный бал, чтобы она рассказала, как фонд изменил её жизнь. Во втором — как чужая секретарша на корпоративе. В третьем — как попытка сделать из меня Алису Ветрову с плохим бюджетом.

Я стояла перед зеркалом в примерочной и думала, что хуже всего в красивых вещах не цена. Хуже всего, когда они начинают объяснять тебе, какой ты должна быть. Четвёртое платье я взяла сама, почти назло.

Чёрное. Простое. Закрытое спереди, открытая спина до лопаток, длинные рукава, ткань тяжёлая и матовая, без блеска. Оно не делало меня богаче. Не делало мягче. Не пыталось продать историю про девушку из обычной среды, которую допустили к свету. Оно просто держало силуэт. Я застегнула молнию до середины и застряла.

— Нужна помощь? — спросила девушка за шторой.

— Нет.

Я потянула ещё раз. Молния не сдвинулась. Ткань натянулась на спине, плечи заломило, в зеркале я увидела собственное лицо: упрямое, красное от раздражения, уже почти смешное. Щёки обдало жаром, злость ушла в пальцы. Если я сейчас не справлюсь с молнией, это ничего не значит. Это не метафора. Это просто молния. И всё равно решение вышло упрямым:

— Да, — сказала я. — Нужна.

Девушка вошла, подняла молнию одним движением и сказала: — Это ваше. Я посмотрела в зеркало. И впервые за утро не захотела спорить. Не потому что стало красиво. Красиво было слишком простым словом. Я выглядела как человек, который может войти в дорогой зал и не начать извиняться за то, что занял место.

— Беру, — сказала я.

— К нему нужны туфли.

— Нет.

— Дресс-код...

— У меня есть чёрные лодочки.

Лодочки были старые, купленные на распродаже два года назад, но если их почистить и не смотреть внутрь, они могли пережить один вечер среди людей, у которых обувь не знала слова «распродажа». Девушка кивнула и начала оформлять чехол.

— Оплата на аккаунт Орлова?

Я вдохнула. Вот он, маленький удар, который снова напоминал: даже платье не моё.

— Да, — сказала я. — Как аренда. Не покупка.

— Конечно.

Конечно. В их мире даже зависимость умели произносить вежливо. К шести вечера я знала, что кампус уже что-то подозревает. Не конкретно. Не про договор. Но фото с запуска начало гулять по закрытым чатам: Глеб ловит мой телефон, я смотрю на него снизу вверх, вокруг свет, люди, логотип. Кто-то обрезал кадр так, что Милы, оператора, толпы, моего испуга и всего остального мира не существовало. Просто он и я. Картинка опять сделала то, что умела лучше всего: соврала без единого слова.

Мила стояла посреди комнаты и держала отпариватель, который заняла у девочки с пятого этажа за обещание смонтировать ей видео для конкурса.

— Ты уверена?

— Нет.

— Отлично. Значит, мозг ещё работает.

Она провела отпаривателем по рукаву платья. Ткань выдохнула тонкую струю пара.

— Если станет плохо, звонишь.

— Если станет плохо, я улыбаюсь и ищу документ.

— Кира.

— Я поняла. Звоню.

Мила выключила отпариватель и посмотрела на меня уже без шутки.

— Не доказывай им, что ты не купленная. Это ловушка. Чем сильнее доказываешь, тем больше выглядишь виноватой.

Я застегнула серьгу. Маленькое серебряное кольцо, ничего особенного.

— Тогда что делать?

— Помнить, зачем пришла.

Это звучало просто. Почти невозможно, но просто. Глеб не прислал машину. Я специально не просила, а он специально не предложил. Вместо этого скинул адрес, схему входа и написал:

Я встречу у бокового холла. Если захотите войти одна, скажите.

В такси я сидела, держа чехол с платьем на коленях, хотя платье уже было на мне. Чехол был пустой, но я не могла оставить его в общаге: залог, чек, доказательство, что это аренда, что я верну, что ткань не станет ещё одним подарком, который потом вытащат на свет. Водитель дважды посмотрел на меня в зеркало.

— На праздник?

Я посмотрела в окно. Москва текла мимо: аптеки, шаверма, мокрый асфальт, девушка с собакой у перехода, мужчина с пакетом из «ВкусВилла». Нормальные люди ехали домой. Я ехала изображать близость с человеком, который вчера подписал со мной договор на границы этой близости.

— На работу, — сказала я.

Водитель хмыкнул, но больше не спрашивал. Боковой холл медиацентра был не тем входом, через который ходили студенты. Там не было очереди. Не было турникета с облезлым сканером. Не было девочки в чёрном жакете, которая устало говорила «бейдж слева». Здесь стояла стойка из тёмного дерева, охранник в костюме, цветы в высокой вазе и свет, от которого всё выглядело дороже, чем было на самом деле. Глеб ждал у стены.

Чёрный костюм. Не совсем официальный, без галстука. Белая рубашка, тёмное пальто на руке. Он разговаривал с кем-то из персонала, но когда я вошла, повернулся сразу. И замолчал. Вот так просто. Без комплимента. Без дежурной улыбки. Просто на секунду потерял фразу.

Тело отозвалось глупо и быстро: кожа на спине под открытым вырезом стала слишком чувствительной, пальцы сильнее сжали пустой чехол. Не радуйся, сказала я себе. Это часть роли. Значит, надо ударить первой.

— Если скажете «вы прекрасно выглядите», я запишу это как нарушение контракта.

Глеб перевёл взгляд мне в лицо.

— Тогда скажу: платье решает задачу.

— Ужасный комплимент.

— Зато договороспособный.

Я чуть не улыбнулась, но сдержалась. В этом месте улыбка сразу стала бы частью чужой версии: смотрите, ей нравится.

— Ассистент записал меня в прокате по имени.