Анна Миронова – Немота (страница 9)

– Какая прелесть! – всплеснула руками Маргарет, – мистер Беркли, почему бы и вам не разбить такой сад? Выглядит сказочно.

– У нас уже есть сад, там растут розы, – возразил я, – и он мне очень нравится.

– Конечно, Микки, – несколько недовольно улыбнулась Маргарет, переведя взгляд на Чарльза, но тот, казалось, не заметил ее смятения.

– Если я решу обновить наши клумбы, то обязательно задумаюсь над этим. А ты что думаешь, малышка?

– Красивые цветы! – Полли согласно закивала. Ей отчего-то очень нравилась Маргарет, поэтому она всегда с ней соглашалась, даже если не понимала, о чем идет речь.

– Мне очень нравится, что он выглядит очень легким, старина Эстерфилд этим похвастаться не может, – продолжил Чарльз, – вы только взгляните на изящность этих колонн, на высоту окон, на необычайную красоту наличников, на темно-синюю крышу, словно отражающую небо так же, как и вода в пруду! Если Эстерфилд – старый рояль, то дом мистера Челтона – флейта. Не кажется ли вам, что люди, жившие здесь, были очень счастливы?

– Были! – подтвердила даже не слушавшая его Полли: ее больше интересовало то, как подол ее платья забавно шуршит, если пнуть его ножкой.

– И мистер Челтон не мог найти себе лучше места для того, чтобы умереть. Посмотрите, более умиротворенного места вы нигде не сможете найти!

– Ох, давайте не говорить о смерти! – скривилась Маргарет, – на картинах мы видим жизнь, разве не из-за этого мы их покупаем?

Дядя Чарльз снял бумагу со второй картины. Это было квадратное полотно с изображенной элегантной гостиной, по всей видимости находящейся на втором этаже того самого особняка. Стеклянные двери балкона были распахнуты, открывая вид на малиновый закат. На кушетке пузом кверху развалилась толстая болонка. Ветер, врывающийся в комнату через открытую дверь, колыхал нежные, словно сделанные из паутины, шторы и те же розовые цветы, стоящие в вазе на небольшом невысоком столике. Это была необычайно нежная комната. Все, начиная с лепнины на потолке и чуть желтоватых обоев, заканчивая аккуратной стопкой книг, лежавшей на пианино из светлого дерева, стоящем в углу, выдавало большой трепет и любовь хозяев дома. Ни одна мать так вдумчиво и кропотливо не заботится о ребенке, как заботились об этой комнате, никто не любил этот дом так, как любили его жильцы, и это нескончаемое и трогательное чувство было так отчетливо и так естественно, словно его можно было пощупать руками.

– Вам настолько нравится этот дом, что вы решили собрать его по кусочкам? – саркастично заметила Маргарет.

– Он действительно очень мне нравится, – пожал плечами Чарльз, – более того, я хотел, чтобы эти картины были дополнением к этой, – он снял бумагу с третьей картины.

Этот холст был больше предыдущих, и я заприметил его первым. Дядя, чуть более аккуратно, чем следовало, снял с него бумагу, и нашим взорам предстал портрет.

На узкой деревянной скамейке в саду в окружении цветов сидела молодая женщина. Она задумчиво смотрела куда-то в сторону, сложив руки на коленях и приподняв подбородок, два сорванных цветка, пересекаясь стеблями, лежали рядом с ней. Белоснежное платье с голубыми лентами, жемчуг на груди, легкая небрежность прически – все эти на первый взгляд очаровательные детали меркли перед мраморной белизной ее лица, длинной шеей, тонкими, чуть угловатыми плечами. Никакие украшения не могли сделать ее еще прелестнее! Ленты спадали на ее плечи и грудь со шляпки, заколотой почти у самой макушки, и от этого ее темно-серые глаза казались голубоватыми. Женщина сидела ровно, недвижимо, на ее платье не было ни одной ненужной складки, волосы, как и кожа, как и юные, почти детские, черты лица, были абсолютным совершенством. Одним словом, перед нами был портрет графини, парадный портрет. Эта хрупкая, маленькая женщина, могла бы навеки потеряться в этом множестве цветов, будь у нее вместо голубых лент розовые, и могла бы раствориться в бесконечной голубизне летнего неба, превратиться в белоснежное облако, если бы не какая-то тяжесть и властность в ее взгляде. Без сомнений, она была одной из тех женщин, одного взгляда на которых хватит для того, чтобы понять, кто это. Клянусь жизнью, если бы ее внешностью и хоть каплей ее стати обладала нищенка – любой мужчина тут же бы принялся целовать ее грязные босые ноги. Но с графиней такие вольности были непозволительны.

– Это покойная миссис Челтон, – поспешил объяснить дядя Чарльз, видя недоуменное выражение своей спутницы, – погибла в возрасте двадцати трех лет. – Полли поежилась и сжала в руке подол платья Маргарет.

– Какая трагедия! – выражение лица Маргарет стало натянуто печальным, ее и без того длинное лицо стало еще длиннее, а брови поползли вверх, – и снова вы говорите о смерти, мистер Беркли!

– Простите, не могу ничего с собой сегодня поделать. Но как только я увидел этот портрет на аукционе, я тут же решил, что куплю его, куплю даже за абсолютно неприличную сумму. Еще двое джентльменов, мистер Уоллес в их числе, так рьяно торговались за этот портрет, что мне уже и не верилось, что получится его приобрести! Как хорошо, что мистер Уоллес мой добрый друг и согласился уступить мне этот портрет. Боюсь представить, во что мне обойдется его милость, – дядя рассмеялся, – но я просто не мог оставить этот портрет! Я решил, что не хочу разделять миссис Челтон с ее домом. Посмотрите, как эти две картины будут чудесно смотреться рядом!

– О, Чарльз, какой вы обворожительный в своей доброте! Клянусь, я никогда не видела более чуткого человека! Никто бы кроме вас и не подумал о том, чтобы сохранить единство особняка и его владелицы.

– Это не доброта, – дядя Чарльз, улыбнувшись, взглянул на портрет, бережно придерживая раму, – меня поразило мастерство художника. Она кажется практически живой. Я много думал о том, как у художника получилось этого достичь, но так и не понял. Вроде бы нет ничего особенного, но эта картина ощущается необычайно реалистично. Поверьте, я это говорю, как помешанный на своем деле коллекционер, я отдал за этот портрет куда меньше, чем мог бы! Вглядитесь: на ее лице практически можно разглядеть поры, а на платье нити! Какое ужасное упущение, что художник так и остался неизвестным!

– Какой вы лирик! – промурлыкала мисс Маргарет, – клянусь, еще немного и мне придется мне ревновать к покойной миссис Челтон, – дядя Чарльз рассмеялся и отставил портрет в сторону, а я смотрел на него с открытым ртом. Мне никогда не доводилось видеть портрета прекраснее, но дядя ошибался: художник был довольно посредственным, дело было в миссис Челтон. Полли, спрятавшись за юбку мисс Маргарет, тоже внимательно рассматривала портрет. Быть может, она, как и я, почувствовала что-то странное, малышка вскоре захныкала, и дядя посадил ее к себе на колени.

Мисс Маргарет пробыла у нас еще пару часов, после чего, взяв с дяди обещание устроить прием в ближайшие несколько недель, уехала. Она обожала танцы, Чарльз же был к ним равнодушен, но по ее просьбам всегда организовывал светские вечера, приглашая знакомых из города.

В течение следующих нескольких дней не произошло ничего примечательного. Дядя, как и обещал, повесил купленные картины: две картины поменьше нашли свое место в читальном зале, портрет же миссис Челтон повесили в одном из коридоров, среди множества других портретов. Мы с Чарльзом никогда об этом друг другу не говорили, но мы оба чувствовали странное влечение к этому портрету. То было не удовольствие от лицезрения красивой женщины и даже не любовь к живописи, как это обычно бывает. Каждый раз, проходя мимо портрета миссис Челтон, я волей-неволей останавливался и, пускай на всего на несколько секунд, задерживал на нем взгляд. Дядя делал то же самое. Мы оба были смущены, поэтому молчали. Мне сейчас не описать то, какие чувства этот портрет во мне вызывал, потому что вы этого не поймете. Представьте, что вы невообразимо голодны, и вдруг вы слышите запах жареного мяса – вы тут же повернете голову к этому чудесному запаху. Вас будет тянуть к нему и, даже если вы сыты, этот запах все равно будет для вас наслаждением. Так вот, мой пример абсолютно ни в какое сравнение не идет с тем, какое влияние этот портрет оказывал на меня и Чарльза.

В ночь, события которой я вам расскажу, я никак не мог уснуть. Стрелка моих карманных часов стремилась к трем часам ночи, а я так и не сомкнул глаз. Необъяснимая тревога терзала меня все это время, и я никак не мог отделаться от этого ощущения. Чтобы согнать волнение, я принялся за чтение, но и это не помогало. Мысль о том, что дядя Чарльз тоже может не спать из-за бессонницы, которая мучала его в последнее время, несколько меня воодушевила. Я вышел из комнаты, полный решимости проверить мою догадку и, в случае ее подтверждения, остаться на какое-то время с дядей: его общество всегда меня успокаивало. Это был не первый раз, когда я приходил к нему ночью: после переезда, когда моя скорбь по родителям была особенно велика, я частенько приходил к нему и мы говорили до тех пор, пока мне не становилось легче. Или же мы могли молчать, просто сидя рядом, и это помогало мне куда лучше, чем разговоры. Дядя сказал, что я могу рассчитывать на его помощь и участие в любое время, и не дал мне ни единого повода усомниться в своем обещании.