Анна Миронова – Немота (страница 11)

Его встретил просторный холл. В нос сразу ударил запах сырости и плесени, редкий свет попадал через щели в стенах и через дверной проем, в остальном же в здании было темно, как в склепе. Каждый шаг гулким эхом отражался от прокопченных стен, с которых рваными ошметками сползали обои. Первый этаж пострадал от сырости куда сильнее, чем от огня: осталось много нетронутой мебели, Остин увидел множество стульев и кресел, большой обеденный стол и даже шкаф, наполненный книгами, совершенно не тронутыми огнем. Было видно, что дом покидали в спешке, в глаза бросались множество мелочей, когда-то наполнявших Эстерфилд жизнью, сейчас же они были лишь прискорбным воспоминанием. Мистер Фарелл с тоской осматривал стойку для зонтов, вешалки для шляп, стоящие на столах пепельницы и хрустальные бокалы, в которых скопилась многолетняя пыль. На одном из читальных столиков лежала открытая книга, Остин смахнул со страниц нападавший мусор и бережно закрыл ее. Мистер Фарелл обошел весь первый этаж, к его удивлению, многие двери оказались не заперты, и его взгляду предстала большая кухня, заваленная разной утварью, коробками и корзинами, остатки в которых подъели мухи и крысы, гостиная, обставленная множеством статуй и бюстов неизвестных Остину людей, обделанными золотом диванами и креслами, пуфиками и подушками, обшитыми шелковыми нитками. На всем этом великолепии толстым слоем лежала пыль, между досок пола пробивались сорняки и мох, а из особенно сырых углов прорастали грибы на тонких, дрожащих от шагов гостя, ножках.

Обеденный стол в соседней комнате был сервирован на две персоны, здесь же стояла закупоренная бутылка вина, на выцветшей этикетке которой ничего нельзя было разобрать. Тонкая скатерть посерела и грязными лоскутами спадала на пол, словно стыдясь, прикрывая гниющие ножки стола. На двери, ведущей в западное крыло, висел большой кованый замок, Остин дважды дернул его – тот не поддался, и исследователь отступил. Мистер Фарелл смог уловить едва различимый запах разложения по ту сторону двери и, поморщившись, пообещал себе вернуться к этой двери в светлое время суток. Он так же нашел люк в подвал, но благоразумно решил не спускаться, ведь старая лестница могла в любой момент рухнуть и похоронить Остина в жуткой темноте погреба, откуда доносился еще более омерзительный смрад.

Мистер Фарелл помнил предупреждение кучера о сгнивших половицах. Он с опаской посмотрел на ведущую на второй этаж лестницу, но все же медленно пошел по ней, крепко держась за перила. Как и рассказывал мистер Беркли, повсюду висели картины. Многие упали и лежали на полу, некоторые же оставались висеть, но были так изуродованы временем, что распознать в них что-то было крайне затруднительно. Остин смог узнать несколько довольно известных полотен, чему был неприятно удивлен. Он думал о том, что лучше бы Эстерфилд после своего краха был разграблен или сожжен до тла, уничтожен до самого своего основания, не будучи обреченным медленно рассыпаться в прах, покрываться плесенью и паутиной. Бесчисленные часы работы наилучших художников и мастеров теперь были покоились в одной могиле, и никогда не увидят ни солнечного света, ни восторженных глаз своих зрителей. С полотен, висевших на стенах, на мистера Фарелла смотрели юные леди, чьи лица поедала плесень, серьезные джентльмены, скукоженные и ссохшиеся, картины, изображающие дальний восток со слонами, тюрбанами и браслетами на ногах загорелых фигуристых женщин были скрыты под толстым слоем пыли и копоти. Проходя по длинному темному коридору, Остину вспомнился рассказ мистера Беркли, как он в своем сне так же шел, и на него так же смотрели люди с картин. Мистер Фарелл в этот момент почувствовал жалость к старику и к его дому особенно ярко, ему с трудом верилось, что это здание когда-то было любимым и дорогим чьему-то сердцу домом.

Чем дальше шел Остин по коридору второго этажа, тем страшнее были следы, оставленные пожаром: копоть расползлась по стенам и потолку, деревянная мебель была угольно-черного цвета, от штор и портьер остались лишь грязные обгоревшие тряпки. Эта участь постигла не только мебель: Остин нашел рассыпавшиеся от его прикосновения легкие дамские тапочки, стоявшие у кровати, белье и матрас которой безвозвратно сгорели, а так же множество другой изысканной и дорогой одежды, изодранной временем, пожранной молью и пропитавшейся гарью. С особым вниманием он рассматривал оставленные в спешке украшения: броши, серьги, браслеты. Некоторые из них поплавились и выглядели уныло, другие же после тщательной чистки могли были бы быть выгодно проданы. И несмотря на то, что у Остина никогда не было острой потребности в деньгах, он не мог удержаться от соблазна и положил две пары рубиновых серег в нагрудный карман.

Мистер Фарелл зашел в библиотеку, состоящую из нескольких смежных комнат, и с восторгом принялся осматривать высокие шкафы, доверху набитые книгами. Здесь было все: от детских сказок до научных исследований, от древних эпосов до сборников поэзии и анекдотов, множество книг по философии, астрономии, истории стояли на полках. Некоторые шкафы оказались заперты и, несмотря на трухлявый вид, не поддавались попыткам Остина открыть их. Он тщетно рылся в ящиках столов в поисках ключей – некоторые секреты Эстерфилда никогда не будут раскрыты.

Остин зашел в очередную комнату, в которой, по всей видимости, и начался пожар: в ней повреждения были особенно сильны. Осмотрев помещение и уже собравшись уйти, мистер Фарелл неожиданно заметил металлический блеск, пробивающийся из расщелины между выгоревших досок пола. Присев на корточки и присмотревшись, Остин убедился, что под досками что-то есть. Разломав пол ближайшим подсвечником, мистер Фарелл извлек старую бронзовую шкатулку, отделанную белым мрамором. Она практически не пострадала от огня и оставалась похороненной в забытом Эстерфилде несколько десятков лет. Дрожащими руками Остин открыл шкатулку и достал из нее толстую записную книжку, он тут же ее открыл. На первой странице аккуратным округлым почерком было написано: «Принадлежит Чарльзу Эдгару Беркли».

Глава III

Сердце Остина яростно билось в его груди, пока он трясся в экипаже по направлению дома мистера Беркли. Кучер ждал его у Эстерфилда и, казалось, совсем не был удивлен виду взволнованного Остина, прижимающего к груди потрепанный блокнот и требующего отвезти его обратно. Он кивнул и резво хлестнул лошадь, разворачивая экипаж. Мистер Фарелл так бережно, как только мог, перелистывал пожелтевшие страницы дневника Чарльза. В темноте различить отдельные буквы было практически невозможно, и Остин подносил дневник так близко к глазам, что его нос смог уловить запах пыли и гари, запечатавшийся среди страниц. Многие страницы были вырваны, у некоторых листов отсутствовала часть, некоторые были смяты и вложены стопкой ближе к середине дневника, словом, дневник представлял из себя хаотичный набор заметок, разобраться в которых было непростой задачей. Чем ближе к началу он листал, тем аккуратнее и мельче становился почерк, клякс, ошибок и вырванных листов тоже становилось все меньше, на полях появились даты, рука становилась тверже, мысли конструктивнее. На полях стали появляться забавные небольшие рисунки человечков, схематичные изображения цветов, лошадей, женские и мужские портреты в профиль, до нелепости простые и кривые. Но не записи заставили Остина ехать обратно, не желание вернуть дневник. Когда мистер Фарелл поднял дневник из тайника, тот раскрылся, и на пол выпали две фотографии.

На первой был изображен мужчина, по всей видимости мистер Чарльз Беркли, среднего роста, с вытянутым подбородком и высоким лбом. Он был немного полноват, имел тонкие, несколько выставленные вперед губы и крупный нос, одет был в хороший темный костюм и выглядел благородно, пускай и несколько изнеженно. Чарльз стоял возле двоих детей – своих племянников. Он положил руку на плечо неказистому худому мальчику лет двенадцати, девочка же сидела на высоком табурете рядом. Остин с трудом смог узнать в этом мальчике Майкла Беркли, и опознал его скорее логически: мальчик был невысок и угловат, с приплюснутой головой и оттопыренными ушами. Теперь в нем не осталось ничего, напоминающее о том, как он выглядел ранее: даже взгляд его темно-серых глаз переменился до неузнаваемости. Зато Полли будто бы не изменилась: черты и пропорции ее лица претерпели не так много изменений, и миссис Белл была очень хорошо узнаваема, даже озорное выражение ее лица осталось прежним.

На второй же фотографии была изображена стройная молодая женщина, стоящая прямо, горделиво поднимая голову. У нее были правильные и ровные черты лица, но распознать их точнее было проблематично. Девушка смотрела в объектив камеры слегка раскосыми глазами, и свет, казалось, проходил сквозь ее платье и тело, делая ее фигуру размытой и полупрозрачной. На обратной стороне ровным почерком, который мистер Фарелл потом безошибочно узнал в дневнике Чарльза, было написано: «Портрет графини Б.Ч. ноябрь 1841» Разумеется, Остин сразу же подумал о том, что фотография повредилась из-за долгого прибывания под полом, но почему тогда вторая фотография сохранилась, а мебель на втором снимке не потерпела таких же изменений и осталась четко видна? Мистер Фарелл никогда не был суеверным и в приведений никогда не верил, но волшебная таинственность той ночи, странный сумасшедший отшельник, заброшенное богатство и один большой секрет, объединявший все перечисленное и хранимый в этом дневнике, заставил его захотеть поверить в потустороннее и вернуться к дому мистера Беркли.