Анна Миронова – Немота (страница 10)

Я вышел в длинный темный коридор, тут же стало очень холодно. «Видимо, Мэри забыла закрыть окно», – предположил я. Я двинулся дальше по коридору представляя, как буду отчитывать горничную с утра. Света свечи, которую я держал в руке, хватало лишь для того, чтобы я мог разглядеть смутные очертания картин в массивных рамах, которыми были увешаны все стены, и расстояние в пару футов передо мной. Я шел вперед, стараясь не смотреть на лица с картин, которые и при дневном свете вызывали у меня мурашки. Сейчас же, в темноте, мысль о том, что на меня устремлены десятки застывших глаз, лишь усиливала мою тревогу, я ускорил шаг и вскоре оказался у кабинета дяди, постучал – в ответ тишина. Не теряя надежды на то, что дядя может не спать в такой час, я двинулся дальше. Мои шаги глухо отражались от стен, по спине пробежал холодок, я обернулся – никого. Лишь я и картины. Спальня дяди находилась в самом конце коридора, и из приоткрытой двери лилась узкая полоска света.

Я, ускорив шаг, пошел по направлению к двери, но за несколько метров до нее остановился: из-за двери слышалась странная возня. Пламя свечи дрожало, то ли от того, что у меня тряслись руки, то ли из-за сквозняка. Я медленно, как мне казалось, абсолютно бесшумно, подошел к двери и заглянул в щель.

Дядя лежал на кровати ногами к двери, его одежда, свернутая в комок, лежала на кресле у окна. Он не заметил моего присутствия. Сверху на нем сидела женщина. Она была ко мне спиной, я отчетливо видел ее белую обнаженную спину, узкие хрупкие плечи, ложбинку позвоночника. Светлые волосы струились вдоль ее тела. Женщина казалась белым пятном на фоне мебели из темного дерева и темно-синих стен. Это не была болезненная бледность или та бледность, которую городские модницы пытаются достичь для демонстрации своей благородности. Это была мраморная, бумажная, мертвенная белизна, от которой, казалось, и исходил этот холод.

Я стоял, прислонившись виском к дверному косяку, и не дышал, наблюдая за тем, как она поднимается и опускается, не издавая при этом абсолютно никаких звуков. Лишь ритмично скрипящая кровать и ускоренное дыхание дяди доказывали, что это мне не снится. Я слегка подался вперед и случайно толкнул дверь плечом, та издала едва слышный плаксивый звук. Женщина замерла, и с ней замерли и дядя, и я. В полной тишине она повернула голову, и мои глаза встретились с ее стеклянными, широко раскрытыми, как у рыбы, глазами. Те пару секунд, что она, не моргая, смотрела мне в глаза, казались мне вечностью. Когда умерла моя мать ее взгляд до того, как священник закрыл ей глаза, был таким же. Женщина, не прерывая зрительный контакт, начала медленно подниматься.

В ужасе отшатнувшись от двери, я сделал несколько шагов назад, после чего сломя голову бросился к себе в спальню. Уже на полпути, не прекращая бег, я обернулся: женщина стояла в дверном проеме и смотрела мне в след, ничего не говоря и не шевелясь, дядя, судя по всему, лежал на кровати в той же позе, в какой я его застал. Я ворвался в комнату и захлопнул за собой дверь, меня трясло. Я зажег еще несколько свечей и забрался на кровать, обнимая себя за колени.

В какой-то момент я уже было подумал, что мне все причудилось, приснилось, но ее взгляд так четко врезался мне в память, что любые сомнения отметались. Я смотрел на дверь и боялся, что ручка начнет поворачиваться, но ничего не произошло.

Горничная Мэри обнаружила меня утром, я спал сидя, что-то бормоча и дрожа всем телом. Все свечи догорели, а к обеду меня начало лихорадить.

– Вы придаете слишком большое значение тому, что вам приснилось во время болезни, – недоверчиво покачал головой Остин, – когда лихорадило моего отца, ему снилось, будто у него на голове танцуют черти.

– Будь это сон – я бы был счастливейшим человеком на свете, – выдохнул Мистер Беркли. Видимо, ему давно хотелось кому-то об этом рассказать, и этот монолог его успокоил. Сейчас перед Остином сидел не мрачный безумец, а просто несчастный старик, – если Вас утомили мои речи – не смею вас задерживать.

– Ничуть, – это была правда.

– Что же, – продолжил явно удовлетворенный этим ответом мистер Беркли, – первое, что я увидел после пробуждения – мой дядя, сидевший на краю кровати. Он с тоской держал меня за руку. Как только он увидел, что я открыл глаза – он тут же прижал меня к себе и позвал за доктором.

– Как ты себя чувствуешь, Микки? – спросил он, поправляя свои круглые очки в тонкой оправе.

– Нет поводов для беспокойства, – я попытался сесть, но крепкие руки дяди удержали меня, – Мэри не закрыла окна на ночь, вот меня и продуло.

– Прошу прощения, мистер Беркли, – вошедшая горничная поставила на стол графин с водой и стакан, – но последние несколько дней по ночам идут сильные дожди, так что я тщательно проверяю, закрыты ли окна.

– Нет, окна были открыты, я явно ощущал сквозняк, – я вновь попытался сесть, – я вышел ночью из комнаты и замерз насмерть. – лицо дяди лишь на мгновение показалось мне взволнованным, потом оно приняло привычное мне мягкое выражение.

– Не стоит из-за этого волноваться, тебе нужен покой. Полли, как и все мы, очень волновалась.

– Можете ей передать, что ее опасения напрасны, – я уронил голову на подушки, я все еще был слишком слаб. Спустя пару дней я уже и сам был готов поверить в то, что ночное видение было ничем иным, как кошмаром, вызванным лихорадкой. Дядя вел себя как обычно и через несколько дней после моего окончательного выздоровления пригласил наших соседей на ужин.

– Позвольте я угадаю, – перебил рассказчика мистер Фарелл, – вам привиделась женщина, изображенная на картине?

– Так оно и было.

– Я вас понял, мистер Беркли, – слушавший его со скепсисом мистер Фарелл окончательно убедился в словах мистера Белла о том, что Майкл не в своем уме. История, которую он рассказывал, была, несомненно, очень для него важна, но, если бы Остин был заинтересован в выслушивании бреда сумасшедшего – он бы остался в Лондоне в окружении своих приятелей, – прошу прощения, но мне пора. Буду рад дослушать ваш рассказ в следующий раз.

– Вы мне не верите, – не спросил, а заключил мистер Беркли.

– Что вы, верю, конечно, – слукавил Остин, поднимаясь с кресла, – и все же мне пора.

– Ступайте. Мой кучер отвезет вас домой, – махнул рукой Майкл, прикрывая глаза, – и все же, я надеюсь на ваше возвращение.

В сгущающихся летних сумерках Эстерфилд выглядел практически умиротворенно: темно-оранжевые лучи уходящего солнца поглаживали его болезненный фасад, проникали сквозь пустые оконные рамы внутрь, сочились из множества дыр в стенах. Воронье, обычно восседающее на сгнивших потолочных балках, куда-то улетело или же сидело бесшумно, не придавая зданию еще более зловещий вид. Вечерний туман поднимался от влажной от росы травы и окутывал бескрайнее поле, реку и сам особняк, пряча его от любопытных глаз, полупрозрачной стеной укрыв Эстерфилд от остального мира. За все то время, что мистер Фарелл прожил неподалеку – он попривык к этому соседству, а после знакомства с мистером Беркли и миссис Белл, дом их детства и вовсе стал вызывать у Остина немалый интерес. Да, к рассказам Майкла он относился скептически, но все же Эстерфилд не выходил у него из головы. Он впился словно заноза, заставляющая человека то и дело проверять, не загноилась ли рана и морщиться от острой боли при каждом движении. Что-то неимоверно тянуло мистера Фарелла к этому мистическому памятнику старины, быть может то было развитое воображение или страсть к приключениям, но образ призрачного особняка постоянно всплывал в его мыслях.

Именно поэтому мистер Фарелл обернулся, когда проезжал мимо и одернул кучера, который уже направил лошадей, чтобы съехать с холма и отвести Остина домой.

– Не положено, – заворчал слуга мистера Беркли – было приказано довести вас до дома и сразу назад.

– Это не займет много времени, – заверил мистер Фарелл, роясь в карманах.

– Не подождать ли утра? Темень стоит такая, что хоть глаз выколи.

– С утра я не решусь.

Получив пару монет, слуга направил экипаж на северный склон по направлению к Эстерфилду.

– Не гуляйте там особо, полы прогнившие, а стены – толстые. Если провалитесь – докричаться не сумеете, – предупредил он удаляющегося мистера Фарелла, тот махнул ему рукой, в другой руке он держал фонарь.

Вблизи поместье на удивление было не таким пугающим, как издалека. Остин заметил, что он уже идет не по грязи, а по заросшей, но когда-то тщательно уложенной плитке. По обеим сторонам дороги, по всей видимости, раньше росли невысокие кусты, до которых не добрался пожар, но не пощадило время. Дальше виднелись плодовые деревья, на них еще оставались мелкие вялые цветочки, которые, став фруктами, могли бы с легкостью переломить сухие ветви. Дорогу прервала ржавая калитка, правая часть которой лежала на земле, а левая опасно накренилась, была крайне изящной работы, как и две мраморных статуи, стоящие возле нее. Статуя прекрасной полуобнаженной девушки с кувшином в руках покрылась мхом и потемнела, у ее соседа – юноши с флейтой – не было обоих ушей и носа. Мистер Фарелл двинулся дальше, прошел мимо поросшей плющом мраморной беседки, внутри которой все еще осталась лавочка и небольшой стол, а крыша изнутри была изумительно расписана, но и здесь время оказалось беспощадным, и пол беседки был усыпан отслоившейся краской и щепками. Сад был огромен. По изгибам дорожки и кое-где сохранившимся ограждениям, Остин мог предположить, где заканчивалась одна клумба и начиналась другая. Сохранилось две или три арки, в прошлом покрытые цветами, а сейчас ржавые и голые, они, словно ребра, торчали из земли недалеко друг от друга, уводя мистера Фарелла все дальше и дальше. Сад неожиданно оборвался, и вместо клумб взгляду Остина открылся участок вскопанной земли, огороженный невысоким забором. Комья земли были перемешены и покрыты мхом, но было отчетливо видно различие между этим местом и остальным садом. К Эстерфилду вела широкая лестница, разделяя особняк надвое: на западное и восточное крыло, пострадавшие от пожара сильно меньше, и оттого практически целые. Парадная дверь была крест-накрест заколочена широкими досками, как и несколько окон на первом этаже. Однако, доски за столько времени насквозь прогнили и распались напополам, стоило Остину посильнее толкнуть дверь. Так мистер Фарелл оказался внутри печально известного Эстерфилда.