Анна Миронова – Немота (страница 8)

– Я согласен.

– Благодарю, – тонкие губы мистера Беркли расползлись в почти приятной улыбке.

Семья Беллов и несколько гостей, как и планировалось, направились на поминальный ужин, а Мистер Фарелл же трясся в экипаже по дороге в дом, в который еще вчера клялся, что никогда больше не вернется.

Мистер Беркли на протяжении всей поездки что-то тщательно обдумывал и на все попытки мистера Фарелла завести разговор отвечал односложно, пускай и на удивление вежливо. Он поблагодарил своего спутника за то, что оповестил его о смерти племянницы, и рассказал, что миссис Белл пообещала навестить его на днях. При упоминании сестры морщины на его обожженном лбу разглаживались, и его лица становилось чуть менее уродливым.

– Сам я к Беллам поехать не могу, – признался Майкл, сидя напротив мистера Фарелла за ужином. Трапеза была простой, но сытной, было видно, что мистер Беркли не привык к пиршествам, – да и не хочу, если говорить откровенно. Даже не из-за этого, – он указал вилкой на свое лицо, – я слишком слаб для выхода в свет, даже сегодняшняя поездка сильно меня утомила.

– Вы знали Сьюзан?

– Нет, но, судя по всему, она была хорошим ребенком. Я видел, как ее хоронят: если мое зрение меня не подводит, то она очень похожа на мать.

– Соболезную, – мистер Беркли отмахнулся.

– Выражайте соболезнования миссис Белл, мне то они зачем.

– Что вы хотели мне рассказать? – поинтересовался мистер Фарелл, отодвигая тарелку, Майкл сделал то же самое.

– Я хотел поведать вам о том, что произошло с Эстерфилдом. Эта история не так проста, и я вряд ли смогу кому-то об этом рассказать, кроме вас. Я не так стар, как вы могли подумать, но очень болен, а потому прошу оказать мне милость и выслушать меня. Полли упоминала, что вы писатель, быть может, моя история покажется вам достойной внимания.

– Я с радостью вас выслушаю, мистер Беркли. – Майкл довольно кивнул. Пускай он и не верил в то, что история мистера Беркли окажется стоящей, но ему нравилось чувство превосходства над теми, кому она была недоступна.

– Что же, начну с самого начала, как начинают все писатели, путешественники и прочие бездельники. Наши родители погибли, когда Полли не было еще и трех лет. Не буду вдаваться в подробности их смерти, скажу лишь то, что они были благороднейшими из людей и души в нас не чаяли. Мы жили в достатке и были безмерно счастливы. Трагедия подкосила меня: я думал, что сойду с ума от горя и тоски, но тогда малышка Полли осталась бы совсем одна. Я не мог позволить этому случиться. Через какое-то время Полли перестала звать родителей, и сердце мое немного успокоилось.

Опеку над нами взял брат отца мистер Чарльз Беркли. О, как долго я не произносил этого имени! Мы переехали в Эстерфилд. Вы, вероятно, видели то пепелище, что от него осталось, но поверьте, в то время это был прекрасный и богато украшенный дом. Мы с сестрой до переезда были в Эстерфилде всего пару раз, Полли наверняка этого совсем не помнит, но уже тогда этот дом стал для меня особенным местом. Постарайтесь вообразить то, каким был Эстерфилд около тридцати лет назад. Огромное каменное здание со множеством окон, лестниц и переходов, вечерами в нем горело столько свечей, что казалось, будто звезд на небе было меньше, а убранству внутренних комнат мог бы позавидовать любой виконт. Состояние семьи Беркли преумножалось с каждым поколением, и дядя Чарльз в свои двадцать семь лет был владельцем нескольких ферм, кожевенных лавок, лесопилок и только он знал, чего еще. Дядя обожал Эстерфилд, это был не только фамильный дом, где родилось и умерло бесчисленное число наших предков: это была сокровищница, наполненная дорогими сердцу каждого когда-либо жившего Беркли вещами, и Чарльз знал о них все. Он бережно хранил все документы, дневники, рисунки, безделушки и детские игрушки, принадлежащие его родителям, двоюродным бабушкам, дядям и тетям, словом, всем, кому посчастливилось жить под этой крышей. Чарльз сохранял их так бережно, словно они были его собственные, и вместе с ними Эстерфилд будто был наполнен смехом, запахом и мыслями их владельцев. Дядя никогда не выбрасывал того, что могло было бы иметь какую-то ценность для кого-то из его родни: будь то музыкальная шкатулка с заводными птичками тетушки Люси или же старая пара туфель дяди Эшли, пускай даже они были с протертыми подошвами и поцарапанными носами. Для Чарльза такие вещи представляли особую ценность: ведь их любили больше всего. К счастью, размеры Эстерфилда позволяли хранить множество различного хлама.

Дядя Чарльз принял нас как родных, Полли сразу же его полюбила и ходила за ним по пятам, в чем он ей не отказывал. Ко мне он тоже относился с большой нежностью и любовью, но я, в силу своего характера и еще не пережитого горя, вел себя с ним отстраненно и особой симпатии не выражал. Я наблюдал за ним. Он был мягче моего отца, был немного стеснительным и тихим, предпочитал слушать, а не говорить. Поначалу меня это сильно смущало: я привык к тому, как отец без умолку о чем-то говорил, громко смеялся, хватаясь за живот, в нем с каждым днем все сильнее разгорался огонь, который смог потухнуть только после его смерти. Дядя же был совсем другим, и потому первые несколько недель мне казалось, будто он на что-то обижен или же сердит.

Друзей у дяди Чарльза практически не было, общался он в основном с малочисленными соседями и, вероятно, именно поэтому мы стали проводить много времени вместе. Ему нужен был собеседник, мне же – родитель и надежное плечо. Дядя Чарльз часто мне читал и советовал книги, рассказывал о своей жизни, пусть и не особо яркой, но все же интересной. Он был очень увлеченным человеком, в превосходстве знал греческий, французский, арабский, латынь, имел познания в химии и биологии, изучал старинные свитки и трактаты, полки его библиотеки были переполнены редчайшими книгами, написанными двести, триста лет назад! Он имел незатухающий голод до знаний, и не имело значения, будь то книга по физике или астрономии, он изучал ее с предельным вниманием, после чего убирал в шкаф, и запирал его на ключ. Пожалуй, своей библиотекой он дорожил больше, чем всей своей остальной коллекцией вместе взятой.

Мы часто устраивали конные выезды, объехали прилегающую к поместью территорию вдоль и поперек, не прекращая беседы, и в результате я сильно к нему привязался.

Дядя Чарльз казался мне человеком очень интеллигентным и правильным, я мечтал обрести ту душевную тонкость, коей он обладал, но в силу бед, настигших меня в таком юном возрасте, я стал крайне закрытым в себе человеком и не позволял себе излишней эмоциональности. Меня восхищало его внутреннее спокойствие и размеренность, он обустроил свою жизнь, изгнав из нее все, что могло вывести его из равновесия. С дядей Чарльзом всегда было спокойно, и я всем сердцем полюбил его.

Чарльз Беркли, влюбленный в живопись с самого детства, периодически ездил на различные аукционы или выставки и покупал там картины. В Эстерфилде не было ни одной стены, на которой бы не висели купленные им полотна. Быть может, страсть к коллекционированию развилась у него из-за отсутствия какого-либо таланта к рисованию или же потому, что дядя, смущаясь других людей, находил в этом свою отдушину. Этого я сказать не могу. Как бы то ни было, Чарльз обожал покупать все новые и новые картины, и в дни, когда их привозили, он любил собираться с близкими и распаковывать картины, рассказывать о них. В тот вечер за столом собрались дядя, я, Полли и мисс Маргарет Портер, Вы знаете ее?

– Если Вы о миссис Маргарет Уоллес, то да.

– Уоллес? – мистер Беркли удивленно вскинул брови, –я и забыл, что она теперь Уоллес. И как она вам?

– Довольно экстравагантная, – мистер Беркли кивнул.

– В то время дядя Чарльз ухаживал за ней. Они были знакомы с самого детства, и все только и говорили, что об их скорой помолвке. Тогда мисс Портер была совсем другой, дядя бы сильно огорчился, если бы увидел ее сейчас. Их роман протекал очень размеренно, как и все в нашем пригороде, но ни у кого не возникало сомнения в его исходе. А теперь она Уоллес, подумать только!

Так вот, мы сидели в столовой, а упакованные в бумагу и обвязанные бечевкой картины стояли у стены. Дядя Чарльз по своему обыкновению в такие моменты был взволнован и сразу после ужина снял бумагу с первой картины.

На небольшом прямоугольном холсте был изображен роскошный белоснежный особняк. Художник, писавший картину, стоял у небольшого пруда, очерченного мраморными плитами; сам же особняк находился по другую сторону водоема на небольшом возвышении. К нему вела такая же белоснежная лесенка, переходящая в обычную парковую дорожку, выходящей к пруду. Это был двухэтажный особняк с двумя ризалитами и изящным портиком над главным входом с тонкими, выглядящими почти невесомыми колоннами. На втором этаже был длинный балкон, начинавшийся от одного ризалита и доходящий до второго. По обеим сторонам дома, словно подхватывая его или обнимая, раскинулся сад, уходящий далеко за пределы холста, сад, полный нежно-розовых крупных цветов, он напоминал взбитый крем на бисквитном пирожном, коим был сам дом.

– Это дом покойного графа Челтона, картины выставил на аукцион его племянник. Как мне рассказывали, раньше особняк использовался исключительно как летняя резиденция, но свои последние дни граф провел именно здесь. Есть в нем что-то умиротворенное, не находите?