Анна Миронова – Немота (страница 6)
После непродолжительного стука в дверь, ему открыла немолодая служанка в засаленной юбке. Она, казалось, была удивлена даже сильнее, чем Остин, и пропустила его в дом, после чего, причитая, сама пошла привязывать лошадь – больше слуг в доме не было.
Остин вошел в дом и сразу поежился: несмотря на сухость и жару, в доме было сыро, доски пола громко скрипели, и оттого каждый шаг мистера Фарелла эхом разлетался по всему дому. Грязные голые стены крошились и осыпались, мелкой крошкой забиваясь в щели между половицами. На полу не было ковров, на стенах – картин, единственным примечательным в коридоре были двери, все запертые, кроме одной – на которую указала служанка, она была чуть приоткрыта. Борясь с желанием посмотреть в щелку, мистер Фарелл постучал. Ответом ему было бессвязное бормотание и, не получив более внятного приглашения, Остин осмелился войти.
Комната оказалась небольшой и квадратной, плотные шторы глухо перекрывали два окна, и из-за этого в комнате было довольно темно. Как и коридор, комната не отличалась богатым убранством. В углу стоял самый обыкновенный комод, на вид сделанный небрежно и дешево, на нем лежали нитки, бусины и прочий мелкий мусор, а также стояла керосиновая лампа, служившая единственным источником света. В противоположном углу, напротив комода, стояли четыре стула, поставленных вразнобой, без какого-либо четкого рисунка или назначения. Стулья тоже были старыми, но даже в полутьме Остин узнал в них стулья из гостиного гарнитура Беллов: чудесный гарнитур из двенадцати обитых цветочным гобеленом стульев был главным украшением их гостиной. Оказалось, что четверо таких же стульев бесцельно простаивают здесь.
Майкл Беркли сидел у комода, его мрачный силуэт лишь немного освещал тусклый свет лампы. Он сидел в кресле-качалке, казавшемся слишком большим для его тощего и маленького тела, и был укутан в толстый клетчатый плед. Майкл сидел, съехав по спинке кресла и опустив голову на грудь. При звуке открывающейся двери он вздрогнул, его дыхание сбилось. Было в нем что-то жуткое. Будто бы вросший в свое кресло, он был похож на уродливую горгулью, украшающую фасад готического здания, замершую в самой отвратительной и уродливой позе. Он дернулся и посмотрел на гостя с подозрением.
– Кто вы? – мистер Беркли приподнял голову, и Остин наконец смог разглядеть его лицо. Кожа была неестественно стянута и покрыта многочисленными рубцами, нос был практически плоским, а кривые тонкие губы всегда оставались приоткрытыми и подрагивали, когда мистер Беркли молчал, а когда говорил – в их уголках скапливалась желтоватая пена. Майкл был практически лыс, лишь на его висках неопрятными клочьями висели седые пряди. Левый глаз был застелен белой пеленой, правый же все-таки видел. Дыхание давалось ему с трудом, мистер Беркли громко сопел и кряхтел, словно его легкие, как и весь дом, были заполнены пылью. Шрамы, уродующие его лицо, переходили на шею, дальше их скрывала рубашка, и они вновь появлялись уже на кистях рук. Остин никогда не видел ничего подобного. Сначала ему показалось, что этот человек чем-то серьезно болен, и потому встал, прижавшись спиной к двери и не решаясь пройти дальше. Когда глаза попривыкли к темноте, и мистер Фарелл смог получше разглядеть Майкла, у него не осталось сомнений в том, что его шрамы – это ни что иное, как ожоги.
– Мистер Беркли, добрый день. Меня зовут Остин Фарелл, я ваш сосед, – Остин попытался придать своему лицу беспристрастное и дружелюбное выражение, но, по всей видимости, у него это не получилось. Майкл посмотрел на него исподлобья и прошипел:
– Сосед? Нет у меня соседей, убирайтесь.
«Не удивительно.» – подумал мистер Фарелл. Будь он так же изуродован, как Майкл Беркли, то тоже бы жил там, где его не увидит лишняя пара любопытных глаз, если бы, конечно, не наложил на себя руки.
– Я снял дом на лето и живу неподалеку вот уже несколько недель, к сожалению, не было возможности представиться вам раньше.
– Не было у него возможности, – передразнил гостя Майкл, скривив и без того кривое лицо, – и какому такому чуду я обязан за ваш визит?
– Я пришел к вам по просьбе миссис Патриции Белл.
– Полли? – взгляд старика немного прояснился, мужчина немного расслабился и откинулся на спинку кресла, посмотрев на гостя несколько заинтересовано. – что же ей нужно? Или этот болван Белл подослал вас?
– Болван или не болван – не мне судить, – нахмурился Остин. «И не вам.» – хотел было добавить он, но сдержался. Ему не понравилось, с каким высокомерием этот странный человек отзывался о его новом друге, – и не вам, – добавил он, чуть подумав, – я здесь по просьбе его жены.
– И что же такого миссис Белл, – фамилию он произнес, не скрывая пренебрежения, – просила вас передать. И какие же обстоятельства помешали ей прийти самой? – он, по всей видимости, хотел добавить что-то еще, но его прервал хриплый сухой кашель, который, казалось, способен разорвать его слабую грудь.
– Миссис Белл просила сообщить, – Остин старался сохранять самообладание, несмотря на всю ту неприязнь и брезгливость, что появились у него к этому человеку за их недолгий разговор, – что ваша племянница, Сьюзан Белл, скончалась. Похороны завтра, и миссис Белл бы хотела, чтобы вы присутствовали. Выражаю свои искренние соболезнования.
– Раз так хочет меня видеть – пусть приходит сама. – лицо Майкла обрело то же неприятное выражение, что и в начале их беседы, – нечего присылать мне черт знает кого. Так ей и передайте.
– Я не смогу ей передать столь грубое сообщение. Мистер Беркли, я прошу вас, миссис Белл разбита смертью дочери, она также скучает по вам, – сказал он чуть менее уверенно, – неужели ваша нелюбовь к мистеру Беллу столь велика, что вы готовы оставить сестру в такой тяжелый час?
– Моя неприязнь к вам слишком велика, чтобы выслушивать ваши блеянья. Подите вон и передайте миссис Белл то, что я сказал.
– При всем уважении, – Остин прилагал титанические усилия, стараясь не выйти из себя, но мистер Беркли будто бы специально выводил его, – у вашей сестры только что умер ребенок, я не считаю благородным с вашей стороны…
– А я не считаю благородным с твоей стороны, сопляк, делать мне замечания в моем же доме. Приглашение ты передал, теперь можешь быть свободен, катись отсюда, пока тебя не выпроводили.
– Я бы попросил вас выбирать выражения, мистер Беркли, – сквозь стиснутые зубы прошипел мистер Фарелл, – я проделал долгий путь до вашего дома, я могу понять, что в вашем положении вы не в состоянии оказать мне теплый прием, но и хамить я вам не позволю.
– В моем положении? В каком таком моем положении? – мистер Беркли встал, трясясь, как припадочный. Плед спал на пол, обнажая тощее больное тело, на котором простой тряпкой висела засаленная рубашка и широкие протертые брюки. Мистер Беркли сделал пару неуверенных шагов по направлению к застывшему Остину и вцепился ему в жилетку, отравляя воздух зловонием полусгнивших зубов в нескольких сантиметров от его лица, практически повиснув на нем. Несмотря на такую близость, в тот момент уродство Майкла Беркли пугало намного меньше, чем его безумие, – скажи мне, щенок, какое такое мое положение?
– Отпустите, – Остин попытался оттолкнуть мистера Беркли, но слишком боялся навредить и без того покалеченному человеку, – я не преследовал цели как-то вас оскорбить, я лишь ответил на проявленное вами неуважение.
– Уважения захотел? Обратись к мистеру Беллу, от него этой показной благородности получишь с лихвой, а от меня ничего не дождешься, щенок! – плевался в него мистер Белл. Зашедшая на шум и крики служанка, бормоча извинения, сняла своего хозяина с мистера Фарелла и вновь усадила его в кресло. Мистер Беркли тяжело дышал, его челюсть безвольно висела, а ногти намертво впились в подлокотники кресла. Не дожидаясь очередной порции унижений, мистер Фарелл покинул дом, ни слова не сказав на прощание. Затылком он ощущал сверлящий его ненавидящий взгляд безумца, но так и не обернулся. Уезжал он в прескверном настроении. Будучи от природы добрым и отходчивым, Остин привык прощать людям многое, но к мистеру Беркли он испытывал исключительно отвращение, и никаких оправданий искать ему не хотел. Даже засыпая, он придумывал по отношению к мистеру Беркли самые нелестные эпитеты, чего наутро, по мягкости своей, очень стыдился.
Остину ни разу не доводилось бывать на похоронах ребенка. Честно говоря, он был крайне удивлен тому, что получил приглашение, но посчитал это не столько данью вежливости, сколько знаком расположения к нему миссис Белл. В том, что Джон Белл и знать не знал, кому рассылаются приглашения, Остин не сомневался. Он предполагал, что ни от мужа, ни от миссис Уоллес несчастная мать не получит ни сожаления, ни поддержки. Ему было безумно больно за эту женщину, и он обещал себе всеми силами помочь ей оправиться от утраты и быть рядом настолько, насколько это позволит ее траур, правила приличия и, разумеется, ее муж. Читатель может решить, что мистер Фарелл увлекся миссис Белл, но дело обстояло совсем иначе. Он испытывал к ней почти сыновьи, нежные чувства. Быть может, своей мягкостью она напомнила ему дам из романтических книг, на которых он вырос, или же ее чуткость, ее неоспоримая, но тихая сила, придавали ей схожесть с Богоматерью. Как бы то ни было, Остин был глубоко расстроен и хотел проявить к ней столько сочувствия, сколько было возможно.