Анна Миронова – Немота (страница 5)

– Мистер Фарелл? – удивленно спросила она. Девочка перевела взгляд на вошедшего, но ничего не произнесла, мать так же крепко держала ее руку.

– Прошу прощения, я не хотел вам мешать, зашел поздороваться. Добрый день, мисс, – обратился Остин к лежащей Сьюзан, – меня зовут Остин Фарелл, я ваш новый сосед, рад знакомству.

– Я благодарна за заботу, но вам не стоило приходить, – миссис Белл встала с колен и настойчиво вытолкала гостя из комнаты, закрыв за собой дверь, – я понимаю, что вы человек благородный и действуете из лучших побуждений, не желая причинить боль мне или моей семье, но Сью не нужна ваша жалость.

– Это ничуть не жалость.

– Это добродетель, о которой вас не просили.

– Миссис Белл, я не представляю, через что вам приходится проходить, моя добродетель – это не жалость и не снисходительность, но я глубоко вам сочувствую, и мне бы хотелось, чтобы вы знали, что я с охотой и удовольствием поддержу вас в этот час.

– Не подумайте, что я неблагодарна, – вымученно произнесла Полли, – я крайне вам признательна, но ни мне, ни моей дочери вы помочь не сможете. Спускайтесь в столовую и не забивайте себе этим голову, – мистер Фарелл, смутившись, коротко извинился и спустился на первый этаж, Полли же вернулась к дочери. Мистер Белл и миссис Уоллес ждали его в столовой с ехидными улыбками. К этому моменту остальные гости уже подъехали, и остаток вечера прошел за игрой в карты.

– Вы хороший человек, мистер Фарелл, – признался Джон, – но вы сами можете видеть, как ревностно моя жена относится к Сью. Не принимайте ее слова близко к сердцу, и скоро вы привыкнете и к ней, и к Сьюзан, и это больше не будет вас волновать. Не хотите ли бренди?

Остин провел у Беллов еще несколько часов, после чего, душевно попрощавшись с ними, уехал домой. Миссис Белл так же вышла его проводить, она смотрела на него с чуть большим интересом, чем раньше, тепло поблагодарила за визит и заверила, что будет рада видеть его снова. Выходя из дома, Остин бросил взгляд на окна второго этажа, мысленно попрощавшись с девочкой, скрытой шторами.

С тех пор, как мистер Фарелл стал свидетелем секрета, запертого на втором этаже, скрывать от него что-либо больше не имело смысла. Сьюзан бил озноб, поэтому в доме не прекращая горел камин, Джон ворчал, но жене ничего не говорил. Он рассказал, что Сьюзан больна пневмонией, и доктор обещал, что она продержится не больше месяца, который уже вот-вот подойдет к концу. Девочка растворялась на глазах, а у миссис Белл, казалось, больше не осталось слез: она днями и ночами сидела у кровати дочери. В редкие моменты ее сознания, Сью тихо, едва слышно говорила. Она спросила у Остина, какого это – жить в Лондоне и сказала, что непременно навестит его там, когда поправится. Сьюзан любила музыку, и, когда Полли играла на рояле на первом этаже, девочка прикрывала глаза и, чуть приподнимая кончики пальцев, отстукивала по одеялу ритм – это была единственная игра, на которую она была способна. Отец к ней не заходил, братья тоже. Они предпочитали не замечать сухой кашель, доносящийся со второго этажа, с приходящим врачом ни словом не обмолвливались о состоянии Сью, вверив заботу о ней матери.

Полли хотела, чтобы Сью хотя бы иногда спускали на первый этаж если не в семье, то хотя бы недолго посидеть на крыльце, показать ей мир, спрятанный за шторами и стенами, но Джон, обычно не препятствующий жене, решительно был настроен против. Он не столько боялся заразиться, сколько не хотел видеть больную, мысленно он уже давно похоронил дочь и ненавидел, когда ему напоминали о действительности, в которой она все еще была жива. Остин помог перенести одно из уличных кресел и поставить его у окна в детской, чтобы Сью могла смотреть в окно. Утопая в подушках, девочка медленно моргала и рассматривала сад, аллею и поле вдалеке. Слабым голосом она спрашивала о том, что находится там, дальше, за полем, за лесом, за железнодорожной станцией, на ее губах появлялась легкая улыбка, и Сьюзан засыпала.

– Мне жаль, что вы прибыли к нам именно в это время, мой друг, – как-то раз сказал мистер Белл, неторопливо прикуривая сигару, – пусть судьба Сью вас не тревожит, пускай при вашей доброте это и невозможно. Нас всех ждет тяжелая неделя, после чего мы все вздохнем полной грудью. Как вы смотрите на то, чтобы устроить ужин на природе?

В один день Сью резко стало лучше. Остин впервые увидел ее распахнутые глаза, полные интереса, девочка ровно сидела и даже с аппетитом ела. Она сказала, что скучает по отцу и братьям, и хотела бы, чтобы они к ней заходили хотя бы изредка, а еще она думает, что мистер Фарелл очень хорош собой, и что ей неловко говорить с молодым человеком, пока она в ночной рубашке. Она показа Остину все свои куклы, назвала их по именам, одну звали Патриция, в честь матери, и сказала, что, когда она выздоровеет, то купит себе еще много-много кукол. Полли, казалось, помолодела, она нарвала в саду цветов и поставила их в вазу напротив кровати дочери, все упрашивала мужа прийти, но тот никак не соглашался.

Улучшение состояния было кратким, и Сьюзан Белл вскоре умерла. Вечером девочке стало хуже, ее охватило несколько приступов сильнейшего кашля, сопровождающихся жаром и судорогами. Задыхаясь, она царапала себе горло, и на тонкой бледной коже оставались широкие красные полосы. Когда она наконец смогла уснуть, то выглядела почти умиротворенно, и в один момент ее дыхание остановилось.

– Могу ли я что-то для вас сделать? – спросил Остин у миссис Белл, когда те остались наедине. Джон поехал отвозить приглашения на похороны, мальчишки шлялись невесть где, в доме было тихо и умиротворенно, про смерть Сьюзан напоминал лишь потухший камин, без нее стало холоднее. Полли стала мягче относиться к словам сочувствия, вероятно, за время их знакомства, она прониклась доверием к мистеру Фареллу и поняла, что он абсолютно с ней искренен.

– Можете. Исполните одну мою просьбу.

– Все, что угодно.

– Я уже упоминала, что какое-то время мы с братом провели в Шеффилде. Это случилось после того, как дом нашего дяди, поместье Эстерфилд, сгорел. Вы наверняка видели его по дороге сюда. Мой брат, мистер Майкл Беркли, живет к западу отсюда, он нелюдим, но в этом нет его вины. Мы многие годы не видели друг друга, но мне бы хотелось, чтобы он пришел на похороны Сьюзан. Но я боюсь, что он откажет в моей просьбе, как отказывался от встречи в течение последних нескольких лет. Если бы вы убедили его приехать, я была бы очень вам обязана.

– Конечно, миссис Белл, я приложу все усилия, – мистер Фарелл не стал спрашивать, почему Полли или ее муж не хотят пригласить мистера Беркли самолично, хотя и задался этим вопросом. Он рассудил, что на то есть причина, которую он рано или поздно узнает, а сейчас был бы жестоко по отношению к миссис Белл донимать ее лишними расспросами. Поэтому на следующий день Остин выехал в назначенном направлении, старательно подбирая слова для оповещения такой печальной новости. О Майкле Беркли он по сути ничего не знал, а его портрет был составлен из обрывков фраз, брошенными Беллами. Полли говорила о нем с грустью, Джон же с раздражением, но по всей видимости, никому из них этот разговор не был приятен, поэтому Остин тактично переводил тему.

Глава II

Дом мистера Беркли был небольшим и невзрачным. Чтобы до него добраться, с холма, который так поразил мистера Фарелла в первый день его прибывания в пригороде, нужно было спуститься к полю и, не доезжая до сгоревшего особняка, повернуть западнее. Там, заросшая полевой травой, все же была различима дорога, уводящая в небольшую рощу, постепенно переходящую в заболоченную низину. Переход этот был более резким, чем можно было себе вообразить. Прекрасное залитое солнцем поле, домики соседей и все то, что так полюбилось Остину, осталось где-то там, за поворотом, теперь же кроны деревьев смыкались так плотно, что с трудом можно было увидеть хоть маленький кусочек неба или, обернувшись назад, увидеть что-то, кроме их суровых стволов. Остин продолжил свой путь, и вскоре дорога, усеянная ямами и рытвинами, привела его на небольшой участок земли, окруженный деревьями, как самым надежным забором.

Дом, который увидел мистер Фарелл, смущал его не столько своей простотой, сколько неухоженностью и заброшенностью. Это было утопающее в старых вязах двухэтажное здание с покосившейся крышей и гниющим крыльцом, у которого плотным рядом росли кусты почти два фута в высоту, уродливые и колючие, без какого-либо намека на листья или цветы. Быть может, когда-то на них что-то росло, Остин видел нечто похожее в загородном доме своих друзей, но эти кусты, выросшие на болоте и спрятанные в тени, будто бы не были созданы для чего-то красивого. Конечно, после чудесного сада Беллов или безупречно белоснежного крыльца Уинслоу, домик Майкла Беркли доверия не внушал. Остин привык к тому, чтобы из дома доносилась музыка, запах выпечки, смех, чтобы, подъезжая к дому, лошадь уверенно шла по ровной дороге, а после стояла в удобном стойле. Чтобы слуги были такие же чистенькие и опрятные, как и хозяева дома, чтобы на столах лежали салфетки, десерты ели серебряными ложечками, за столом обсуждалась поэзия, поездки и визиты, чтобы на каминных полках фарфоровые статуэтки стояли в ряд, а полы были до блеска вычищены. К этому мистер Фарелл привык, такую жизнь он знал. И дом, перед которым он остановился, был так же далек от этого образа, как боров далек от воробья. Лишь по скрипу проседающих под его ногами ступенек крыльца, Остин понял, что это будет незабываемый визит, и пожалел, что приехал сюда в белых брюках.