Анна Миолай – Война в наследство (страница 9)

Рядом переминалась с ноги на ногу лошадь Луи де Фавве, которой явно передавалось нетерпение ее хозяина. Он уже с большим трудом сохранял серьезное выражение лица, едва сдерживаясь, чтобы не отпустить какую-нибудь колкость в адрес дворян-католиков.

Конде подумал, что многое бы отдал, чтобы понять, о чем думает сейчас, например, Колиньи. Неужели к этому можно настолько привыкнуть?

Нет, не то чтобы протестанты, облаченные в одежду преимущественно темных тонов, не страдали от жары. Колеты многих были вообще кожаными, а не из бархата. Однако они могли не переживать хотя бы за то, что пот испортит тщательно нанесенную на лица пудру, а накрахмаленные кружева потеряют вид от зноя и пыли.

— О нет, — заверял в это время герцог Анжуйский своего собеседника, — астролог и лекарь сошлись на том, что в стенах Лувра Его Величеству ничего не угрожает, и он будет рад видеть вас и принять сразу, как вы ступите под его своды.

— Рад слышать это, мсье, — Генрих продолжал обмен любезностями, не меняя тона и демонстрируя умение держаться, как царедворец, ничуть не менее искусное, чем пить и творить бог весть что, — давайте же, наконец, направим стопы свои в Лувр, куда я так стремлюсь, чтобы выразить свое почтение Его Величеству Карлу и, безусловно, ее величеству, королеве-Матери, а также мечтаю встретиться с моей восхитительной невестой. Как поживает Ее Высочество, Маргарита?

По лицу герцога скользнула едва заметная тень.

— Моя сестра здорова, — ответил он, но голос прозвучал так, будто он сдерживал раздражение, — и, конечно, также как вы в предвкушении долгожданной встречи.

К счастью для всех, на этом обмен любезностями на солнцепеке был закончен, и две процессии бок о бок двинулись к Лувру.

Глава 5

В Лувре в тронном зале собиралась толпа. Кроме встречавших их герцога Анжуйского со свитой и самих протестантов, то и дело открывались двери, и в зале появлялись все новые и новые лица: Франсуа Алансонский в сопровождении своих людей, герцог де Гиз и Карл Лотарингский, Людовико Гонзага герцог де Невер, которому титул принесла женитьба на старшей сестре Марии Клевской…

Зал наполнялся людьми, разговорами, шепотками. И духотой. А духота — запахами. Духи, благовония, которыми в большом количестве пользовались дамы и кавалеры королевского двора, чей-то перегар, пот, запах несвежих пыльных портьер и едва уловимый, но все же никуда не исчезающий аромат нечистот города. Хотя, похоже, последний был частью Лувра.

В Нераке и Наварренксе Жанна д'Альбре никогда не устраивала приемов в разгар летней жары. Или же они проходили в замковом парке, если это было прямо необходимо. Во всяком случае, Конде не мог припомнить подобных сборищ позже апреля и раньше октября. Теперь же необходимость присутствовать в такой духоте на всех торжествах в Лувре, которые связаны со свадьбой Генриха Наваррского и Маргариты Валуа, окончательным примирением партий, предстоящим большим советом и войной с Испанией бесконечно угнетала. Радовало лишь то, что недолгий период внимания к его персоне закончился. Конде вполне устраивали вторые роли при дворе короля Наварры и десятые при дворе Валуа. Это позволяло стать чуть в стороне, наблюдать общую картину издалека, меньше говорить и больше слушать.

Протестанты ловили на себе косые насмешливые взгляды. Если в Бланди отдельные группы дворян-католиков выделялись на общем фоне, то теперь толпа разделилась на две части: пышущая роскошью, сверкающая драгоценностями, в том числе искусно украшенными золочеными эфесами шпаг, и поражающая нарядами кавалеров не меньше, чем платьями дам, и вторая, сдержанная в нарядах и цветах, от чего казавшаяся мрачной. Тяжелой серьезности и суровости по сравнению с двором Лувра протестантам добавляло то, что все они носили боевое оружие, без изысков, шпаги со стальными чеканными эфесами, единственным украшением которых мог быть фамильный герб.

Две эти части одной толпы практически не смешивались.

Лишь те, кому Лувр, его обычаи и нравы были вполне знакомы, чувствовали себя если не спокойно, то, по крайней мере, уверенно. Адмирал де Колиньи, поднявшись на смежную с залом галерею, разговаривал с маршалом де Матиньоном. Насколько помнил Конде, последний обещал Колиньи поддержку на совете, представляя сдержанную оппозицию против Таванна, который был, в общем, “за” войну с Испанией, но расходился с Колиньи в различных организационных и стратегических вопросах. Марсийак и де Кельнек с несколькими другими протестантами также о чем-то беседовали, вполне мирно, без насмешек и оскорблений, с Альбером де Гонди. Но большинство, которое составляли молодые дворяне со стороны гугенотов, и люди герцога Анжуйского и Генриха де Гиза, находилось в пока тихом, но явном противостоянии.

Кто-то из свиты герцога Анжуйского довольно громко сказал, что, пожалуй, стены Лувра впервые впитывают в себя такой букет из ароматов пота, конского навоза и ладана. В толпе придворных раздались смешки.

— Вы что-то имеете против лошадей, мессир де Вильекье? — внезапно громко поинтересовался у говорившего Генрих Наваррский, — по мне так милейшие животные. А пот не так страшен, если не мешать его с духами. Что касается ладана, возможно, тут стоит обратить внимание на его преосвященство, только что почтившего нас своим присутствием, — и он поклонился архиепископу Руана, появившемуся в зале за пару минут до этого.

— Я думаю, ладан здесь вполне уместен, — маркиз де Вильекье нехотя повернулся к Генриху, став вполоборота и глядя на короля Наварры через плечо, — он отпугивает воронов и крыс, которых что-то развелось в Лувре…

Послышались смешки. Что-то быстро заговорил Сен-Сюльпис почти на ухо де Вильекье, но так, чтобы его слышали окружающие. Дернулся со своего места де Ла Форс, которого вовремя поймал за плечо де Сэй. Конде, двинувшийся к своему кузену сквозь толпу в самом начале обмена любезностями, стал за плечом Генриха. Как бы это ни было глупо, это должно было произойти. И стало это понятно еще у ворот Сен-Дени, когда король Франции отправил навстречу королю Наварры своего брата вместо себя. Анри лишь до самого конца надеялся, что его кузену хватит выдержки и здравого смысла не начинать открытую перепалку при таком скоплении народа. Но что вышло, то вышло.

— В Лувре проблема с крысами? — деланно удивился Генрих. — Может, вам стоит завести кошек? Ах да, они ведь для начала передавят всех попугаев.

— Смотря, кто выпустит кошек, — улыбнувшись деланной улыбкой, произнес маркиз.

Генрих обернулся к Конде и спросил, достаточно громко, чтобы слышали все, кто следил за разговором:

— Как вы считаете, кузен, это угроза?

Анри окинул взглядом де Вильекье. Ему вообще было сложно воспринимать всерьез человека, одевающегося подобным образом, и еще сложнее давалось скрывать свою неприязнь именно к маркизу. А на нее у Конде были все основания, памятуя о поведении Вильекье в Жарнаке, после победы королевских войск.

— Если попугай угрожает ворону кошкой, стало быть, он понимает, что у него самого шансов в схватке с вороном немного, — ответил Анри, — только взглянув на кошку, мы сможем понять, угроза это или нет.

— У ворона против кошки всегда есть преимущество, — ухмыльнулся Луи де Фавве, — к тому же, господа, помните воронов в Наварренксе?

— Любой ворон может внезапно оказаться простой крысой, если ему обломать крылья, — вступил в разговор Сен-Сюльпис, — не думаете, что….

— ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО КОРОЛЬ КАРЛ IX ВАЛУА, — голос церемониймейстера заставил прекратить перепалку с обеих сторон. Толпа расступилась, образуя живой коридор, и склонилась в поклонах и реверансах, — ЕЕ ВЫСОЧЕСТВО МАРГАРИТА ВАЛУА, — провозгласил церемониймейстер почти тут же.

Карл и Маргарита вошли в зал вместе. Король вел свою сестру, взяв ее за руку, нарушая самим же им установленное правило этикета. Он должен был идти со своей королевой. Но Елизавета Австрийская не появилась на помолвке золовки, сказавшись больной.

Брат и сестра Валуа при фамильной схожести их лиц были полной противоположностью друг другу: красивая, пышущая здоровьем и уверенностью Маргарита и худой, до желтизны бледный, не по возрасту лысеющий Карл, тяжело двигающийся шаркающей походкой.

Следом за королем шел маркиз де Вильруа, служивший его бессменным секретарем и порученцем, а за Маргаритой — красивая молодая женщина, очень похожая на жену Конде. Те же волосы, цвета спелой ржи, и такие же миндалевидные карие глаза. Правда, была она выше Марии и одета куда роскошнее.

Карл остановился, чтобы тепло поприветствовать адмирала, к которому благоволил последнее время. Он даже отметил кивком Шарля де Телиньи. Это было выражением настолько глубокой симпатии к простому дворянину, да еще и протестанту, что Телиньи теперь вполне могли счесть фаворитом.

Оба поклонились королю, а когда он прошел дальше, не отметив даже взглядом ни Гизов, ни Невера, Телиньи что-то быстро, явно озадаченно сказал адмиралу. Колиньи неопределенно покачал головой.

Когда король и его сестра заняли свои места, вновь прозвучал голос церемониймейстера, возвестившего появление королевы-матери. Екатерина Медичи не могла допустить промаха и не подчеркнуть свой исключительный статус в Лувре, показать, кто на самом деле хозяин здесь, в Париже, и во всей Франции. Ее, вечно в черном трауре, который она не снимала никогда со дня смерти Генриха II, сопровождала стайка разодетых в шелк и бархат фрейлин, совсем молодых девушек. Такая свита больше подошла бы ее дочери. Но у Маргариты не было фрейлин. Только компаньонка и наперсница.