Анна Миолай – Война в наследство (страница 8)

Конде встал и протянул к птице руку. Та лишь обреченно глянула на него и спокойно дала взять себя, не сопротивляясь и снова тихонько пискнув. Он подошел к окну, забранному обычным стеклом в раме, не витражом или мозаикой, толкнул его свободной рукой, рама поддалась, и окно распахнулось. Анри раскрыл ладонь, предоставив птице свободу. Долго ее упрашивать не пришлось. Мгновение и она унеслась в голубизну прозрачного августовского неба, издав протяжную трель. Конде еще некоторое время стоял, глядя на расстилающийся пейзаж: город, а за ним леса, луга и распаханные поля.

Мэтр Бреу извлек из отдельной стопки две карты. Одна из них изображала мудреца, который лег рядом с оставшимися пажом кубков, королем и рыцарем мечей и несколькими картами значением поменьше. На второй зловещий скелет в капюшоне на черном скакуне символизировал Смерть. Старик сгреб все лежащие перед ним карты, не нашедшие в пасьянсе своего места, и убрал их на край стола. А Смерть вернул в стопку, положив в самый низ.

— Если бы я верил в знаки, — произнес Конде, — я бы сказал, что теперь еще и ваши карты предупреждают нас почти открыто…

— Знаки? — мэтр посмотрел на принца и произнес. — Это всего лишь картон с картинками на нем. Мистике в наше время придают слишком большое значение.

Глава 4

Париж

15 августа

Знойный ветер поднимал дорожную пыль, теребил сухие, слишком рано пожелтевшие в этом году листья, заставляя их шелестеть с каким-то неестественным, неживым звуком, периодически срывая и бросая под копыта лошадей въезжавшего в Париж кортежа короля Наварры.

То, что август был особенно жарким и засушливым, отмечали и на побережье, и в Провансе, и даже в Лотарингии, где обычно в это время года уже вовсю лили дожди. Но по Парижу зной ударил, казалось, сильнее всего.

Деревья стояли пожелтевшие, как будто уже не август, а октябрь. Несколько раз в предместьях, где было полно деревянных строений, вспыхивали пожары. Птицы подавали голоса лишь ранним утром, смолкая под лучами палящего солнца. А непередаваемый и неповторимый аромат Сены, казалось, стал еще более стойким и душным.

Глядя на понурые, измученные жарой лица горожан, бросавших на кортеж негодующие, откровенно враждебные и просто раздраженные взгляды, Конде подумал, что никогда не скучал по Парижу и не желал бы надолго поселиться в этом городе. Даже если забыть о предупреждении Франсуа де Монморанси, ничего хорошего настроения горожан не сулили даже ближайшим соседям, не то, что невесть откуда взявшимся на их головы протестантам.

Этими мыслями он поделился с Луи де Фавве и де Сэйем, ехавшим рядом с ним. Де Сэй, оказавшийся наряду с Шарлем де Телиньи в итоге свидетелем всего разговора, произошедшего между Конде, Колиньи и Монморанси, отреагировал напряженным молчанием, одарив Анри красноречивым взглядом. Он-то как раз считал, что раз губернатор Парижа не поленился лично ради этого предупреждения приехать в Бланди, адмиралу стоило бы с большим вниманием отнестись к его словам, интуиции и опасениям. А Фавве припомнил несколько старых шуток, ходивших в Нераке о гостеприимстве парижан вообще и обитателей Лувра в частности.

Они ехали позади Генриха Наваррского, которого теперь окружали адмирал де Колиньи и герцог де Ла Форс, назначенный на эту череду мероприятий глашатаем наваррского короля.

Д’Обинье, подходивший на эту роль всем: ростом, громогласностью, умением произносить и сочинять речи — не вышел только одним. Происхождением. Он оказался для этой роли недостаточно знатен. А Конде, к своему счастью, слишком знатен и недостаточно представителен. В итоге все сошлись на кандидатуре Жана де Комона, герцога де Ла Форса. Человека, в необходимой степени знатного, отличавшегося телосложением почти так же, как и д‘Обинье, и умевшего почти так же эффектно привлечь внимание к своей речи. Агриппе д’Обинье доверили же королевский штандарт Наварры, но сейчас красное знамя с золотыми цепями, уложенными в два наложенных друг на друга креста, нес Арно де Кавань. Д’Обинье остался в Бланди. Многие гости собирались приехать чуть позже, не создавая лишней суеты. Среди них была и Луиза де Телиньи, и Мария Клевская со своими горничными и камеристкой, и еще некоторые дворяне-протестанты, из тех, кому не стоило светить своими лицами с порога, вроде Габриэля де Монтгомери, получившего официальное прощение короля, но все же оставшегося персоной нон грата для королевы-матери.

Второй штандарт с гербом дома Бурбонов вручили сержанту телохранителей Колиньи. И виден он был где-то в самом хвосте кавалькады. Такое положение знамен показывало, что Генрих де Бурбон сегодня в первую очередь король Наварры, равный по положению королю Франции.

Из распахнутых ворот Лувра по опущенному мосту навстречу протестантской процессии выдвинулась другая, с королевским штандартом Валуа. Встретиться они планировали у ворот Сен-Дени.

Однако, вразрез с ожиданиями протестантов, во главе выехавшего из Лувра отряда был не король Карл, хоть встречу заранее оговорили, расставили всех ее участников в соответствии с требованиями этикета, и она считалась частью длинного церемониала предстоящих свадебных торжеств.

Две кавалькады остановились друг напротив друга. Навстречу протестантам выехал всадник, молодой дворянин в расшитом тонкой золотой нитью бежевом колете с испанским воротником настолько пышным, что голова, казалось, покоится на нем, как на блюде. На нем был ток, отороченный золотой парчой и украшенный белоснежным пером и драгоценной брошью с большим изумрудом и несколькими камнями поменьше. Сквозь разрезы на бархатных штанах виднелась все та же золотая парча. Сами же эти штаны казались похожими не то на короткую юбку, не то на две подушки, из которых торчали ноги в шелковых чулках и невысоких сапогах с золотыми шпорами. С надменного гладковыбритого лица, обрамленного русыми кудрями, не сходило спесивое выражение, как будто видит этот человек перед собой не благородных господ равных и выше его по положению, а челядь.

Конде, пожалуй, принял бы этого человека за шута, если бы одежда возглавлявшего процессию герцога Анжуйского не была еще более вычурной. Где-то позади своего герцога маячил господин де Сен-Сюльпис, передававший поздравления в Бланди. И Конде отметил, что тогда тот щеголял далеко не в самом лучшем своем наряде. Остальные, одетые каждый на свой лад, но в том же ключе, создавали разительный контраст с процессией, навстречу которой они выехали.

Протестанты, сопровождавшие Генриха Наваррского, отличались от свиты Генриха Анжуйского так же, как вороны с крепостных стен отличаются от павлинов из зверинца.

И вот тут Анри осознал, что еще меньше, чем по Парижу, он скучал по Лувру, хотя в прошлое его посещение главной королевской резиденции он не помнил моды на столь буйную демонстрацию роскоши.

Он посмотрел на де Фавве. Тот старался сохранять каменное выражение лица, а взгляд его скользил по дворянину, останавливаясь то на сапогах, то на штанах с буфами, то на берете.

— Его Высочество герцог Анжуйский, Ангулемский, Овернский... — выехавший навстречу протестантам дворянин, видимо, исполнявший роль глашатая у Генриха Анжуйского, начал перечисление титулов последнего. Его, кажется, звали Франсуа д’Эспине. Конде с трудом вспомнил человека, которого видел в Лувре три года назад. Все-таки да, мода была другой.

-... от имени Его Величества Карла IX Валуа приветствует Ваше Величество... — продолжал свою речь глашатай, — король выражает свое... — здесь он сделал странную паузу, а следующее слово произнес как будто с трудом, — величайшее благоволение и радость по поводу вашего прибытия в Париж.

“Однако радоваться король отправил вместо себя своего брата”, — подумалось Конде.

Жан де Ла Форс также выступил на несколько шагов вперед. Его гнедой жеребец нетерпеливо фыркнул, но встал как вкопанный, когда наездник чуть натянул поводья.

— Его Величество Генрих III де Бурбон, король Наварры, герцог Вандомский, от своего собственного имени, лично, — здесь многозначительную паузу сделал де Ла Форс, — приветствует герцога Анжуйского, брата Его Величества, выражает ему свое почтение и …

Речь написали заранее, однако, почему-то никому не пришло в голову, что у ворот Сен-Дени их может встретить не король. Но умения импровизировать на ходу де Ла Форсу, впрочем, было не занимать. С другой стороны Анри даже слегка пожалел, что на месте глашатая не д’Обинье. У того импровизации и живее, и оскорбительнее.

Когда первые приветственные речи были произнесены, король Наварры и герцог Анжуйский выехали вперед и обменялись поклонами.

— Рад видеть вас, дорогой кузен, — неожиданно мягким мелодичным голосом произнес Генрих Анжуйский, — мой брат просит вас не держать на него обиды, так как королевский лекарь наказал ему беречь себя и свое здоровье, а астролог просил не покидать Лувр следующие двадцать дней.

— Какие обиды, дорогой кузен, — таким же медовым тоном проговорил Генрих Наваррский, — надеюсь, здоровью короля не угрожает ничего серьезного?

Сухой горячий ветер трепал перья на беретах и шляпах, поднимая пыль, солнце стало как раз в зените. По лоснящимся лицам дворян свиты герцога Анжуйского катился пот, оставляя на коже бороздки, будто бы она чем-то покрыта. Тут только до Конде дошло, что такую неестественную белизну и матовость коже господ из Лувра придавали обычные белила и пудра.