Анна Миолай – Война в наследство (страница 10)

Королева села в свое кресло, чуть в стороне от зала, в нише, за спиной короля, но при этом немного выше его, совсем чуть-чуть, так, что можно было даже не заметить. Но все же вся церемония появления в зале короля, его сестры и королевы-матери несла в себе одно послание: Екатерина Медичи открыто заявляла, что за любым решением Карла стоит и будет стоять она.

Три фрейлины заняли место рядом с ней, несколько других разошлись по залу, примыкая к той или другой группе придворных. Одна из них, чуть замешкавшись, оказалась среди протестантов, как раз между де Сэем и Конде, попыталась уйти в сторону, но оступилась. Рене де Сэй, стоявший спиной, ничего не заметил. А Анри успел подать ей руку. Она бросила на него взгляд, в котором читалась благодарность и вместе с тем растерянность и как будто испуг. Она вроде бы и поколебалась, но отдернула руку слишком резко. Он лишь успел заметить на ее запястье черную траурную бархатную ленту, никак не вязавшуюся с дорогим платьем в зеленых тонах и множеством ярких украшений. Между тем она отступила на шаг и скрылась в толпе.

В этот момент церемониймейстер потребовал тишины, а Карл IX выступил вперед и подозвал к себе Генриха Наваррского. Все повернулись в ту сторону, в толпе произошло движение, и сам Конде внезапно оказался почти рядом с королем и своим кузеном, тотчас же забыв об инциденте.

Речь Карла была длинной, цветистой и полной благих надежд. Он казался чересчур, слишком искренним, настолько искренним и открытым, что рождающееся где-то в душе желание полностью довериться и поверить в то, что все разногласия в прошлом, наталкивалось на критическое убеждение рассудка: так не бывает, потому что ни один человек на земле не может быть настолько преисполнен благих чаяний и намерений.

Но стоило взглянуть на людей, собравшихся в зале, чтобы понять, далеко не все разделяют желания короля, а к речи его прислушивается только часть присутствующих.

Де Гиз, например, пожирал глазами, иначе это нельзя было назвать, Маргариту Валуа, не удостоившую его ни единым взглядом. Генрих Анжуйский откровенно скучал вместе со своей свитой. Его искренность брата никак не трогала. Многие дворяне-католики смотрели со сдержанным недовольством. Хотя перебивать короля, даже шепотом, никто не смел.

Карл вручил руку своей сестры Генриху Наваррскому, светящемуся самодовольной улыбкой, и объявил об официально состоявшейся помолвке.

После помолвки был бал и пир, открывавший длинную череду празднеств и торжеств, самым грандиозным из которых должна была стать свадьба, назначенная на третий день.

Кардинал де Бурбон сдержанно и с неохотой благословил помолвку. Было общеизвестно, что ближайший старший родич короля Наварры и принца Конде, во-первых, не благоволит к своим обоим племянникам, во-вторых, не раз высказывался против этого брака, в-третьих, он имел множество причин сомневаться в подлинности разрешения, пришедшего из Ватикана. У всех были такие причины. Зная, что инициатива принадлежит Екатерине Медичи, а также, что она торопила события даже после смерти Жанны д’Альбре, недовольные помалкивали. При этом жених отказывался менять вероисповедание, а невесте семья не позволяла этого сделать. Даже Гиз не смел высказываться на эту тему открыто.

Однако даже теперь, когда Карл IX выказывал протестантам такое расположение, а речи о мире и единстве стали для Лувра основной официальной позицией, а недовольные и несогласные открыто порицались всем двором, две эти большие группы, гугеноты и католики, предпочитали сторониться друг друга. Как, впрочем, любые группы и партии в Лувре. Так, люди герцога Анжуйского и гизары старались находиться по разные стороны зала, не пересекаться и не иметь друг к другу никакого отношения. Фрейлины королевы-матери избегали общества Екатерины де Гиз и Анриетты де Невер. Люди короля и те, кто не примкнул ни к одной из партий, вели себя со всеми группами одинаково отстраненно, выражая ярко свои симпатии и антипатии лишь по отношению к отдельным персонам.

Франсуа Алансонский же увидел в том, чтобы сдружиться с протестантами, возможность. Впервые за долгое время они стали заметной силой во Франции и при дворе, получили поддержку короля, в ближайшем будущем многие из них должны были занять при короле ключевые посты. И речь шла не только о Колиньи и его зяте.

Д’Алансон теперь держался возле Генриха Наваррского и своей сестры, открыто выражал симпатии протестантской партии, вступал в споры и конфронтации с теми, кто его новых взглядов не разделял. Его, правда, мало кто воспринимал всерьез, то ли в силу чересчур юного возраста, то ли потому, что его происхождение не добавляло ему веса при дворе, как человеку, не блещущему особыми талантами.

Конде сначала старался быть поближе к кузену. Он, скорее, предпочел бы оказаться рядом с Колиньи. Но тот вел беседу с Карлом де Бурбоном, который больше, чем сына своего старшего брата, Антуана де Бурбона, не любил сына Людовика Конде. Да и сам Конде сталкиваться с родственником, которого толком не знал и который заблаговременно предвзято к нему относится, не горел особым желанием.

Кроме того, Анри не мог отыскать ни де Сэя, ни Фавве. То ли они успели куда-то улизнуть, заскучав на этом празднике жизни, то ли народу было слишком много, чтобы легко найти какого-то отдельного человека.

Ему в какой-то момент начало казаться, что духота в Лувре начинает действовать на голову похлеще вина. Анри все больше чувствовал, как рассеивается внимание, а гул голосов и музыки начинает отдаваться звоном в ушах. С тоской он думал, что в ближайшие несколько дней отказаться от присутствия на этих столпотворениях никак не получится.

Как раз когда он размышлял, не сбежать ли ему от этого всего, пока внимания на него не обращают, подошедший лакей сообщил, что Его Высочество принца Конде хочет видеть ее Величество королева Екатерина.

Королева-мать расположилась на возвышении в дальнем конце зала, в окружении нескольких своих фрейлин. Позади ее кресла стояло четверо гвардейцев и двое личных телохранителей. Даже король не окружал себя в Лувре такой охраной. Не слишком-то она уверена в своей безопасности даже здесь, в королевском дворце, в то время, когда ее сын провозглашает мир во всей стране и единство партий.

На желтоватом Екатерины лице играл нездоровый румянец, но ни грамма пудры или помады. Королева прекрасно понимала, что никакие средства уже не способны изменить черты ее лица. Но при этом весьма ценила красоту, окружив себя самыми красивыми дамами королевского двора, если не считать сестер Клевских и ее же собственной дочери.

Королева дежурно улыбалась такой неестественной натянутой улыбкой, что контраст между ней и холодными бесстрастными глазами Медичи был очевиден.

— Я рада видеть старшего сына Людовика Конде в Лувре, — произнесла она, и ее голос был таким же, как ее глаза, — надеюсь, со временем вы займете место при дворе моего сына, как французский принц крови.

Конде поклонился и ответил:

— Если это будет угодно Его Величеству.

— Его Величеству угодно, — улыбка королевы-матери стала шире, но от этого не стала искреннее, — мне очень жаль, что из-за междоусобных разногласий мы потеряли таких людей, как ваш отец. Или Франсуа де Гиз.

Екатерина Медичи сделала короткую паузу, видимо, наблюдая за его реакцией. Но, не дождавшись ничего, кроме вежливого внимания продолжила:

— Мой сын Карл отныне хочет объединить два двора. И многим не мешало бы вспомнить, что они являются вассалами французской короны, а не Наварры, а времена религиозной розни в прошлом.

— Ни мой отец, ни адмирал де Колиньи никогда не злоумышляли против короля Франции, — заверил королеву Конде, — как и я.

— Но вы служите Генриху Наваррскому, — парировала Медичи. Улыбка на короткое мгновение исчезла с ее лица, — и вы протестант.

— Я не служу королю Наварры, — ответил Анри. С точки зрения вассалитета Франции они с Наваррским были в одинаковом положении. Оба принцы крови, оба происходили из одной семьи, Генрих стоял лишь на шаг ближе к трону Франции, но при существующем положении это ничего не значило, — а мое вероисповедание не имеет никакого отношения к верности королю.

— Значит, вы верны королю? — на лице Екатерины Медичи снова, как приклеенная, появилась улыбка, — что же надеюсь, Его Величество сможет убедиться в вашей верности. Он ведь хочет вернуть вам губернаторство в Пикардии.

Екатерина Медичи снова сделала паузу, надеясь на какую-то реакцию от него. Конде нельзя было назвать опытным царедворцем. Но верный своему врожденному качеству, он никогда не выносил поспешных суждений и имел привычку обдумывать любое известие, каким бы благоприятным оно ни казалось.

— Я буду рад служить Его Величеству, — Конде снова поклонился.

Екатерина Медичи кивнула, давая понять, что разговор окончен.

Анри, еще в большей степени после общения с королевой-матерью ощутивший необходимость выйти на свежий воздух, снова начал поиски путей отхода. Он уже почти добрался до выхода из зала, когда его поймал Телиньи.

— Чего от вас хотела Медичи? — спросил он вполголоса.

Конде пожал плечами:

— Напомнить мне, что я вассал Валуа, похоже. И пообещала от имени короля вернуть Пикардию, если я как-то сумею доказать свою верность Карлу.