Анна Миолай – Война в наследство (страница 6)

Наступила короткая пауза. Первым заговорил пастор, месье де Болан.

— Ваше Высочество, консумация брака должна быть несомненной, ведь от нее зависит законность союза.

Несколько голосов подхватили, одобрительно зашумев:

— Верно, так заведено!

— Без свидетелей нет брака!

Принц Конде выпрямился, и в его зеленых глазах оранжевыми огоньками отразился свет свечей.

— В Писании сказано, — возразил он, — «И будут двое одна плоть; так что они уже не двое, но одна плоть. Что Бог сочетал, того человек да не разлучает», — он перевел взгляд с пастора на присутствующих. — Разве не ясно отсюда: все, происходящее между мужем и женой, — дело лишь их двоих и Господа Бога? Разве для освидетельствования консумации не хватит простыней и одного свидетеля?

Раздалось несколько несдержанных возгласов. Нахмурился Шарль де Телиньи. Де Сэй качнул головой, словно бы предупреждая. Пастор поднял руку, и, дождавшись, пока все не умолкли, заговорил:

— Ваше Высочество, святой апостол Павел ясно сказал: муж оказывает жене должное благорасположение, и жена мужу; не уклоняйтесь друг от друга. Как же признать брак состоявшимся, если не засвидетельствовано, что он исполнен?

— Но святой апостол ни слова не сказал о том, что этому должны быть свидетели, — продолжал стоять на своем Конде.

Марию за это время трижды бросило в жар, а потом в холод. Она отчаянно боялась остаться наедине со своим новоиспеченным мужем. Но еще страшнее было присутствие в комнате такого количества людей, и она — в центре внимания… Принцесса Конде любила внимание. Но сейчас оно ей было совершенно ни к чему.

— Его Высочество прав, — внезапно произнес Шарль де Телиньи, — никакими писаными законами, ни божьими, ни человеческими, не установлено, количество свидетелей. Как и необходимость им быть в одних покоях с молодыми. Ваше Высочество, но вам все же придется выбрать того, кто позже засвидетельствует консумацию.

Конде оглядел присутствующих, взгляд его остановился на стоявшей у стены, как будто собиравшейся слиться с ней, камеристке.

— Мадемуазель де Ланмезан. Ее Величество, королева Наварры, Жанна д’Альбре сочла ее достойной, чтобы занять место камеристки и компаньонки моей будущей супруги. Стало быть, она заслуживает доверия.

Спустя еще несколько минут спора пастор все же уступил к некоторому неудовольствию тех, кто в пьяном угаре или из любопытства желал стать свидетелями исполнения долга в первую брачную ночь.

Ноэлу де Ланмезан оставили в смежной со спальней новобрачных комнате. Господин де Болан перед уходом, спросил:

— Есть ли у вас с собой псалтырь или Писание, мадемуазель?

Камеристка опустила глаза. Она даже не думала, что такое может понадобиться на свадьбе, и ее молитвенник лежал среди вещей в отведенных ей и нескольким другим девушкам, сопровождающим высокородных дам, покоях.

— Прискорбно! — господин де Болан цокнул языком, отстегнул от пояса книгу в черном бархатном переплете и протянул девушке, — это Женевский катехизис, подаренный мне самим мэтром Жаном Кальвином во время моего ученичества при нем. Молитесь о своей душе и о душах Их Высочеств. И сохраните его в целостности.

Мадемуазель де Ланмезан несмело взяла у пастора книгу и пробормотала слова благодарности.

И наконец, покои новобрачных покинули все, кому быть здесь не следовало.

Мария же не знала, что ощущает. Облегчение или же, наоборот, чувствует недовольство поведением супруга? Радует ли её то, что они остались наедине, или ей бы хотелось, чтобы всё происходило, как следует, на глазах у свидетелей, без повода для упрёков… Или же нашлось бы что-то такое, что дало бы повод для слухов? А сейчас разве не будет повода?

Конде между тем раздевался сам, отвергнув помощь слуг и камердинера. Он выставил их из покоев следом за шумящими и веселящимися гостями. Перевязь со шпагой и ножны со стилетом уже лежали на низком столике у кровати вместе с колетом, который успели с жениха стащить ранее.

— Не кажется ли вам, Ваше Высочество, — осмелилась, наконец, подать голос Мария. Ей придало немного смелости то, что они остались наедине, и чему бы ни суждено было произойти сейчас между ними, Мария никогда не ощущала робости перед принцем. — Не кажется ли вам, что ваше поведение сегодня вызовет пересуды… домыслы... породит слухи и…?

Анри замер, оставил в покое завязки на рубахе, недоуменно посмотрел на свою супругу и спросил:

— Предпочтете, чтобы я их вернул, мадам?

Мария встретилась с ним взглядом. В голове пронеслась мысль: до чего же непривлекательный человек — ее муж. Глубоко посаженные глаза, может, были бы еще ничего, но их кошачий, какой-то бесовский цвет отталкивал ее. Тонкие губы и острый подбородок казались Марии даже излишне аристократичными. А еще бледная кожа, да, признак благородства, но рыжина волос придавала ей какой-то болезненный цвет.

И дети… дети будут такими же. И дочери, и сыновья.

Она одернула себя, поняла, что он все еще ждет от нее ответа, осознала вопрос и вздрогнула. Нет, возвращения пастора, мадам де Вольвир, Генриха Наваррского и других она не хотела. Стоило ей представить, что все эти люди будут сидеть там, в смежной с их опочивальней комнате, разговаривать, смеяться, обсуждать, ее бросало в дрожь. Но порядок…

— Нет, мсье, — выдавила она.

— Я не позволю распространиться каким-либо порочащим вас слухам, Мария, — попытался заверить он, — и что бы ни случилось, чтобы их пресечь, всегда есть другой выход.

И он указал на лежащий поверх шпаги стилет в таких же ножнах.

Мария вспыхнула. Волна негодования, почти гнева и обиды поднялась из самой груди, даже страх перед предстоящим пропал.

— Вы полагаете, что я… я… не сохранила… целомудрие, Ваше Высочество? Вы смеете предполагать?

— Нет, — коротко оборвал он ее, — но кровь… бывает не всегда даже у целомудренных женщин…

Принцесса Конде издала то ли вздох, то ли всхлип, а потом спросила все тем же голосом, в котором читалось негодование:

— И скольких же женщин вы лишили девственности, что знаете о таком… таком… таких вещах?!

На лице Конде застыло бесстрастное выражение, лишь вздернутая правая бровь могла выдать его истинное отношение к происходившему сейчас разговору.

— Немногих. Но я слушал разговоры тех, кто имел в этом больший опыт.

Его Высочество и впрямь позаботился о том, чтобы не было ни пересуд, ни домыслов. Окровавленная простыня была продемонстрирована жаждущим сего зрелища, а камеристку, сгорающую от смущения и стыда за исполнение порученной ей миссии, отпустили почивать. После чего Конде распорядился подать ему и его жене вина и холодного мяса прямо в покои и не беспокоить больше их до утра.

***

Ночь уступила место раннему летнему утру, оставив после себя странное послевкусие. Одновременное ощущение, что все случилось очень-очень давно и, в то же время как будто не с ним.

Но нет, Конде не был настолько пьян, чтобы не помнить прошедший день и последующую за ним ночь. Просто в тишине утра вчерашние суета, шум, церемонии, разговоры и лица казались далекими и нереальными.

Анри проснулся, как всегда, слишком рано. Никакая усталость предыдущего дня, попойки и происшествия не могли заставить его спать дольше, чем до рассвета. С улицы через распахнутое окно доносился щебет птиц, шелест листвы и тянулся ни с чем не сравнимый аромат летнего утра, обещающего ясный и жаркий день.

Мария спала глубоко и спокойно здесь же на одной с ним кровати, завернувшись в простыни. Ее русые, вчера напомаженные и уложенные в сложную прическу локоны, разметались по подушке. Белила и румяна частично стерлись, и лицо, полностью умиротворенное, показалось ему почти красивым. В жизни девушка никогда не была настолько расслаблена и спокойна, все время поджимала губы или хмурила лоб. А такой он видел ее практически впервые.

Он вспомнил ее испуганное лицо, а потом, как позже они здесь же смеялись, пили вино и гоняли слуг за закусками, слушали переливчатые трели ночных птиц и радовались тому, что все, требовавшееся от них в этот день, уже позади. Вот тогда он почувствовал к своей жене впервые что-то кроме сдержанного участия. Не любовь, но какое-то теплое чувство. Во всяком случае, оказалось, стоило принять каждому из них, что другому не менее тяжело дается вся эта ситуация, которую в итоге оба окрестили странной, и они вполне могут найти общий язык и поддержку друг в друге. Пусть и началась эта ночь с неловкого разговора и почти ссоры.

Анри показалось хорошим знаком, что поутру они оказались в одной постели. Может быть, их брак еще будет счастливым. Не таким, как у Телиньи. Такое он мог представить себе с трудом.

Расшитое серебром свадебное платье Марии, корсет, нижние юбки, туфли — все аккуратно было разложено на кресле здесь же в опочивальне. На полу лежала смятая кружевная сорочка Марии. Конде невольно улыбнулся.

Его вещи валялись здесь, все на полу и в беспорядке. Он хорошо помнил вчерашний вечер, так как был, конечно, навеселе, но не настолько пьян, чтобы вовремя не закрыть двери покоев перед разгоряченной сопровождающей молодоженов до опочивальни толпой. Лакеев он тоже выставил за дверь. Этот совет когда-то дал ему один достаточно умный человек: присутствие свидетелей в спальне мужа и жены необходимо только королям. А принц крови вполне может не позволить никому совать нос в его частную жизнь. И, похоже, совет оказался верным.