Анна Миолай – Война в наследство (страница 5)

— Может быть, у его светлости есть достаточные основания так считать? — спросил Анри.

Монморанси чуть качнул головой.

— Простите, Ваше Высочество, я здесь и правда не ради поздравлений. И хоть господин де Колиньи не верит мне, считая все мои опасения напрасными, возможно, вы послушаете меня.

Конде посмотрел на Колиньи, тот лишь раздраженно махнул рукой. Франсуа де Монморанси же продолжил говорить, бросив на адмирала раздосадованный взгляд:

— Париж с каждым днем все больше становится похож на пороховую бочку. Любая искра и все взлетит на воздух. Горожане на улицах сначала орут “Да здравствует де Гиз!”, а потом ищут среди соседей протестантов. Несмотря на кажущуюся милость короля, вас и вашего кузена навряд ли ожидает там теплый прием.

— Чернь всегда неспокойна, — парировал Колиньи, — и с той и с другой стороны. Вспомните приезд короля в Монтобан. Или его поездку в Шаранту. Все мы знаем, что от беспорядков и бунта против Его Величества нас тогда уберегло только присутствие в кортеже ее величества Жанны. А Париж вообще никогда не был тихим местом. Что же вы предлагаете только из-за этого королю Наварры оскорбить короля Франции? Кстати, вы ведь посылали и за ним?

— Ему передали записку, — поспешил сообщить Анри: “Во всяком случае, попытались”, добавил он про себя, — но в том, что он придет, я сомневаюсь.

Колиньи понимающе кивнул.

— Беспорядки в Париже — это лишь то, что выходит на поверхность, — продолжил Монморанси, — сколько у вас человек в Париже, господа? Люди де Муи, наваррские телохранители короля, ваши люди, Ваше Высочество. Тысячи полторы в общей сложности?

— Не считая тех, кто приехал с Монтгомери и де Бонне, — пожал плечами Конде, — еще какое-то количество дворян наваррской свиты.

— Де Бонне торопится в Амьен, — возразил Колиньи, — он не останется в Париже даже на свадьбу Его Величества.

— Значит, я прав в своих подсчетах. Лотарингцы в Париже собрали около трех тысяч. Это только своих людей. Есть еще наемники, швейцарцы.

— Де Гиз исполняет свое обязательство перед королем в поддержке кампании во Фландрии. Это обсуждалось на последнем совете, — заметил адмирал.

— Вы не хотите признать, Гаспар, что всё, о чём я говорю, складывается в весьма неблагоприятную картину! — воскликнул Монморанси, не выдержав, — каждый факт отдельно ничего из себя не представляет. Но все вместе! Ваше Высочество, что думаете вы? — обратился он к Конде, молча слушавшему их перепалку.

Он ответил не сразу. Слова Монморанси не могли не заронить в его душу сомнений. Но привыкший всецело доверять суждениям Колиньи, он не дал им развиться, задвинув поглубже.

— Последние несколько лет король ведет себя по отношению к протестантской партии лояльно и с большим пониманием, — заметил он, — с гораздо бóльшим, чем можно было бы от него ожидать. А Гизы способны на что угодно. И если Карл Лотарингский или Генрих де Гиз задумают что-то, никто не удивится...

— Но в преддверии войны с Испанией им незачем ослаблять наши общие позиции. Тем более что влияние при дворе де Гиз не потерял, — продолжил за него Колиньи.

— Неужели даже ваша интуиция вам ничего не подсказывает? — Монморанси откинулся на спинку резного кресла, положив руки на стол и сплетя пальцы. Его взгляд задержался на Конде, и тому показалось, что герцог готов сказать, что-то важное. И это должно перевернуть их понимание ситуации, и оно, по крайней мере, самому Франсуа де Монморанси кажется очень серьезным. Но по какой-то причине он или не может, или боится высказать свой главный аргумент.

Колиньи вдруг засмеялся:

— Интуиция? Полноте, милый мой кузен, — он внезапно забыл обо всех церемониях, — это вы из-за своей интуиции пытаетесь нас убедить в грозящей нам эфемерной опасности?

И вновь Анри показалось, что Монморанси вот-вот скажет, ради чего он приехал сюда и вызвал их на разговор, прячась ото всех. Но тот лишь покачал головой:

— Хотел бы я быть так же уверен, как и вы, что опасность эфемерна и есть только у меня в мыслях.

В коридоре послышался какой-то топот шагов, шум и гул, что-то громыхнуло, как будто кто-то упал, уронив с собой вместе как минимум замковый канделябр, раздался смех нескольких пьяных голосов.

— Это Генрих, — с некоторой досадой произнес Конде, — я уведу его. Все равно ему говорить что-либо бессмысленно, — последнее он сказал для Монморанси.

— Идите, Ваше Высочество, — Колиньи положил руку Анри на плечо, — не вижу смысла вам здесь задерживаться. И заберите Шарля. Нет ничего хуже, чем стоять под дверью, за которой ведут пустые разговоры, пока твоя жена скучает одна.

Анри быстро попрощался с герцогом де Монморанси и покинул комнату. Своим поспешным уходом он все же преследовал не одну, а две цели. Первое, конечно, надо было увести отсюда Наваррского, захватившего с собой не одного человека, как сделали это Конде и Колиньи, а целую компанию, бывшую в таком же подпитии, как и он сам. А второе… Он надеялся, что прав в своих наблюдениях, и что теперь, без свидетелей, Франсуа де Монморанси наконец решится сказать адмиралу то, к чему вел весь этот разговор. И тогда будет понятно, беспочвенны ли его предупреждения…

Глава 3

Тяжелое свадебное платье с серебряным шитьем медленно сползало с плеч Марии. Ноэла де Ланмезан и три служанки возились со шнуровкой, юбками, корсажем. На ковер одна за другой падали шпильки, и пряди волос, освобождаясь, ложились мягкой волной на плечи.

Мария стояла неподвижно, кусая нижнюю губу, будто боялась, что малейший вздох выдаст ее смятение. Руки ее дрожали, и пальцы то и дело цеплялись за кружево сорочки, в которую ее облачили.

— Тише, дитя, — раздался ровный голос дамы в черном. Мадам де Вольвир, в прошлом наперсница Жанны д’Альбрэ, женщина суровая и набожная, подошла ближе. — Сегодня вы должны помнить: брачная ночь — не забава, а долг. Муж ждет от вас кротости и повиновения.

— Я… постараюсь, мадам, — прошептала Мария, опуская глаза.

Ноэла поспешила расправить складки сорочки. Служанки шептались меж собой, собирая на поднос снятые украшения.

— Страх естественен, — продолжала дама, внимательно вглядываясь в лицо Марии. — Но вы должны помнить: союз ваш заключен не ради прихоти. Каждая женщина обязана нести свое бремя. Помните о нем. Подарить славному роду де Бурбонов Конде наследника — ваш долг.

Мария глубоко вздохнула и судорожно выдохнула. Внутри все холодело от одной мысли, что ожидало ее за пологом брачного ложа. Она знала, что союз этот — обязанность, долг, продиктованный политикой, но не могла отогнать образ неизвестного и пугающего таинства. Ее страшило само действо. Она представляла, как руки ее мужа будут касаться ее тела, и ведь не одни лишь руки. От этого по спине пробежал неприятный холодок.

Мадам де Вольвир положила ладонь на ее плечо, сухую, тяжелую, как камень.

— Красота увянет, дитя мое. Но добродетель и послушание не стареют. Помните об этом — и все прочее приложится.

Мария закрыла глаза, вцепившись пальцами в кружево. Она кивнула. А что ей оставалось? Только лечь на приготовленное ложе, забраться под покрывало и ждать.

Снаружи уже слышались шаги, смех, пьяные песни и напутственные речи жениху.

Они все приближались.

Мария затаила дыхание и, чтобы как-то унять дрожь, стала читать про себя первую пришедшую в голову молитву: удержи меня по слову Твоему, и буду жить; и не дай мне постыдиться в надежде моей.

Душе эти слова не приносили сейчас ни успокоения, ни уверенности, но как-то немного отвлекали от доносившегося до ее слуха шума.

Двери распахнулись, и в покои ворвалась толпа. Впереди — сам Конде с тем же привычным выражением лица, словно ему нет дела до происходящего вокруг, за ним Рене де Сэй и Телиньи, а с ними еще несколько молодых дворян. Голоса их перекрывали друг друга, переходя в совершенно непристойный гогот. Генрих Наваррский сиял, словно золотой экю, явно довольный тем, как его очередная, не слишком приличная для дам шутка вызвала столь живой отклик.

— Ну же, кузен, — крикнул он, ухватившись за колет Конде и дернув его. — Сбрось свои латы, здесь тебе не поле брани!

Остальные поддержали его дружным хохотом. Кто-то громко добавил:

— Смотрите, монсеньор, не уроните оружия раньше времени!

Толпа загалдела еще громче, но пастор, вошедший последним, нахмурился. Месье Жан де Болан, наваррский аристократ, оставивший меч ради Писания, был сегодня тем, кому официально доверили проследить за исполнением молодыми брачных обязанностей и засвидетельствовать еще раз законность этого брака, который он же и провозгласил этим днем в церкви.

Конде, отстранив Наваррского, дал камердинеру стянуть с себя колет, остался в простой белой рубахе, но большего не позволил, остановив всякие попытки раздеть его до конца.

— Довольно, господа, — произнес он глухо.

Смех стих, сменившись многозначительными перешептываниями.

Мария готова была натянуть покрывало себе на голову. Но боялась пошевелиться. Она была бледна, словно статуя, и, встретив взгляд мужа, невольно зажмурилась.

Конде обвел взглядом толпу, столпившуюся в покоях. Слуги держали свечи, молодые дворяне шептались и усмехались. Наваррский, довольный своей выходкой, уже подталкивал его к постели.

— Скажите, господа, — тихо, но отчетливо произнес Конде, — разве в супружеской спальне должно быть столько свидетелей?