Анна Миолай – Война в наследство (страница 4)

— Однако, — продолжал Генрих, — мой подарок призван не обогатить, а удивить, господа.

После этих слов зашедший в зал лакей подал ему клетку с певчими птицами. Король Наваррский открыл дверцу со словами:

— Музыканты играют прекрасно, но что может быть лучше пения птиц, господа.

Две ярко-желтые канарейки с пронзительной трелью выпорхнули из клетки и заметались по залу в поисках пути на свободу.

— Интересно, что-нибудь еще более глупое ВАШ кузен способен вытворить? — натянуто улыбаясь, проговорила Мария.

Но это еще был не конец. В трапезную один за другим заходили слуги, неся по две-три клетки с птицами. Какие-то клетки открывал сам Генрих, другие открывали лакеи.

Зал наполнился щебетом и птичьим пением. Канарейки, кенары, жаворонки и соловьи. Множество певчих птиц разлетелись по трапезной, находя себе место на балках под потолком, на незажжённых пока еще люстрах, гардинах с тяжелыми шторами и самих шторах.

Конде вынужден был признать, что гости сильно впечатлились. Кто-то зааплодировал. Слышались взволнованные и восхищенные возгласы. Даже самые безразличные и угрюмые лица менялись, выражая теперь как минимум удивление.

Д'Обинье громогласно читал какие-то вирши. Кажется, собственного сочинения. Анри пропускал весь их смысл мимо ушей. Его не отпускало чувство раздражения пополам с восхищением, сдобренное изрядной долей облегчения. Выходка кузена была не столь уж удручающе позорной или глупой.

Тем временем Генрих Наваррский, посмеиваясь, нетвердой походкой двинулся к молодоженам.

— Кажется, мне удалось расшевелить это унылое собрание, — весело сообщил он, опершись на стол, — в Париже не принято так скучно проводить приемы. Пора к этому привыкать и нам, ваши высочества.

— О, Ваше Величество, — Мария опередила своего мужа с ответом, проговорив певуче растягивая слова, — если вы еще и не испортите все впечатление от вашего подарка до конца вечера, я признаю, что он просто очарователен.

— Это вы очаровательны, дорогая кузина, — Генрих отвесил принцу и принцессе Конде пьяный поклон, — а теперь позвольте мне удалиться. Кажется, господа де Фавве, де Кавань и наш незабвенный герцог де Ла Форс проспорили мне и д’Обинье изрядную сумму.

— Вы поспорили, успеете ли напиться сегодня раньше всех? Или на количество выпитого? — поинтересовался Анри у кузена, вздернув вверх бровь.

— Отнюдь, — Генрих улыбнулся довольной улыбкой, — на то, что, даже если меня сегодня в этот зал занесут, ни у кого не будет причин быть недовольным и читать мне нотации. Даже у почтенного нашего адмирала.

— Ну-у-у-у, — протянул Конде, — еще не вечер…

Но король Наварры его уже не слышал, направляясь в сопровождении своего соратника и приятеля, требовать долг по пари.

— Должна признать, — задумчиво проговорила Мария, — иногда Генрих может приятно удивить. Но заметьте, как он всегда, на любом празднестве, перетягивает внимание на себя. Завтра большинство гостей будут вспоминать только о птицах на нашей свадьбе. А через месяц будут рассказывать, как однажды Генрих на каком-то празднестве выпустил в зал стаю певчих птиц. Только уже никто не вспомнит, где и когда это случилось.

Анри лишь молча кивнул, соглашаясь. На самом деле его не слишком волновала популярность кузена. И уж тем более методы, которыми он ее получал. Иногда оказаться в тени намного спокойнее и выгоднее.

Выбившись из сил или же просто решив, что стол, уставленный разнообразными блюдами, более подходящее место, сбив хрустальный фужер и зацепившись за край скатерти, перед ними приземлилась маленькая ярко-желтая птичка, жалобно пискнув. Отдышавшись, канарейка нашла в себе смелости перебраться на более удобное место.

— Вот это мило, не правда ли? — улыбнулась Мария.

Анри лишь пожал плечами.

— Она как будто бы совсем ручная, — продолжила девушка, глядя, как птица, совсем не обращая внимания на людей, прыгает по столу.

Она положила на ладонь немного крошек и протянула руку. Лимонная птичка, не испугавшись, с интересом начала присматриваться к угощению.

— На самом деле им нельзя давать хлеб, — проговорила Ноэла де Ланмезан, сидевшая рядом с Марией. — Мой отец разводит певчих птиц в своем замке, в Беарне, — добавила она, — от хлеба они гибнут.

Птичка присела на руку Марии и попробовала клюнуть крошку.

— Ноэла, разве станет птица есть что-то заведомо ей опасное? Бросьте. Смотрите, как мило.

— Да, правда… все равно это неважно, — печально сказала девушка.

— Почему? — Анри не удержался от вопроса.

— Большая часть этих птиц погибнет здесь. Не найдут выход. Им нужно солнце. Никто не будет их здесь кормить. Некоторые выбьются из сил, пытаясь найти себе место. Некоторые разобьются о витражи…

— Не расстраивайте меня, глупая! — Мария сверкнула глазами на камеристку, — я теперь буду весь вечер об этом думать.

— Простите, Ваше Высочество, — произнесла камеристка и села на свое место.

Подошел лакей и с низким поклоном передал Конде записку. Тот с некоторым удивлением развернул листок, прочитал несколько слов, написанных торопливо и неаккуратно, нахмурился, а, подняв взгляд, увидел на другом конце зала Колиньи с таким же листком в руках, что-то удивленно спрашивающего у лакея, принесшего записку. Третий слуга пытался всучить такой же свернутый вчетверо листок Генриху Наваррскому, полностью поглощенному флиртом с юной мадемуазель де Клэво. Та была одновременно вроде бы и не против такого внимания, но не на глазах у всего протестантского дворянства и в том числе своего дяди, Кристофа де Клэво.

Адмирал между тем, видимо, выяснив все, что ему нужно, встал и, показав листок, что-то быстро сказал Телиньи, и они вдвоем покинули зал.

Конде решил, что точно не ошибется, если последует его примеру, раз уж Колиньи так уверенно отправился на встречу с автором послания. А гости так заняты птицами, вином и праздником, что не заметят их отсутствия.

Но сначала, опять же по примеру Колиньи, он отыскал в толпе гостей виконта де Сэй.

— Вы были правы, Рене, — сообщил Анри, показывая записку, — Франсуа де Монморанси действительно в Бланди. И он, правда, скрывает свое здесь присутствие. По крайней мере, от большинства.

Де Сэй сразу посерьезнел, как будто бы мгновенно трезвея. За эту способность: быстро даже в самой не располагающей к обсуждению дел ситуации уметь слушать и принимать решения — Конде очень уважал виконта. Жанна д’Альбре недаром также обращала на него внимание, надеясь сделать де Сэя соратником своего сына. Правда, Наваррский не слишком любил вокруг себя серьезных людей.

— Вы пойдете?

— Да. Колиньи, я думаю, уже там. А Генрих еще не разобрался с текстом, — Анри кивнул в сторону кузена, все еще пытающегося отделаться от лакея с запиской.

— Один? Вы же понимаете, что я мог ошибиться. А это всего лишь способ поймать адмирала, вас и Его Величество без сопровождения.

— Здесь, в Бланди? Не думаю. Но адмирал взял с собой Телиньи. Если хотите, идемте со мной.

Несмотря на то что в послании была просьба о конфиденциальности и секретности, де Сэй все равно настоял предупредить еще и де Фавве.

Им потребовалось время, чтобы отыскать нужную гостиную в незнакомом замке, и к дверям они подошли как раз в тот момент, когда внутри шёл ожесточённый спор. Здесь же они встретили Шарля де Телиньи.

— Что происходит? — вполголоса спросил Конде.

Телиньи пожал плечами:

— Вам проще зайти и узнать. Как я понимаю, вашим ушам вполне законно присутствовать при этом разговоре. Мои мессир де Монморанси посчитал лишними.

Анри шагнул к двери и очень отчетливо услышал:

— Послушайте же меня, Гаспар! — голос, очевидно, принадлежал Франсуа де Монморанси. — Королева принимает испанское посольство. Тайно, через Гонзага, который, кстати, на каждом совете поднимает вопрос о пересмотре условий Сен-Жерменского мира. Вам ли об этом не знать!

— Екатерина может пытаться делать все, что ей вздумается. Как и Гонзага, — это уже был голос Колиньи, — король Карл вовсе не симпатизирует испанцам. Вы сами можете помнить, что королева Жанна тоже в мае этого года принимала испанского посла в Нераке. Испанцы — последние люди, которым нужен мир во Франции. И король прекрасно это понимает.

— Пока это говорите вы! А потом он повторяет то, что льет ему в уши де Невер или королева-мать.

Конде толкнул дверь и вошел без предупреждения и стука. Раз уж его тоже сюда пригласили, он посчитал, что имеет на это право.

— Господин де Монморанси! — пришлось изобразить удивление, — рад вас видеть. Почему-то я не заметил вас в зале.

Франсуа де Монморанси сидел в кресле лицом к двери, но увидев Конде, встал, чтобы поприветствовать того. Колиньи, напротив, лишь слегка повернул в сторону принца голову. Лицо губернатора Парижа было одновременно усталым и обеспокоенным. Его дорожная одежда, изрядно запыленная, выдавала спешку, с которой он покинул Париж и прибыл в Бланди. В пыли были даже темные волосы, так что он выглядел старше и более седым, чем стоящий напротив него Колиньи, сверлящий собеседника яростным взглядом своих стальных глаз.

— Ваше Высочество, — начал было Монморанси, но Колиньи резко перебил его:

— Его светлость считает, что всем нам не следует появляться в Париже, и безо всяких объяснений завтра развернуться и уезжать восвояси.

Конде перевел взгляд с одного на другого. Все, что он успел услышать о короле, Людовико Гонзага, герцоге Неверском, королеве Екатерине Медичи, было достаточно общеизвестными фактами. Королева не жалует протестантов, де Невер — итальянец и по определению противник любых сближений с протестантами; король же достаточно умен, чтобы понимать, что сильная Франция — это Франция, в которой решены противоречия двух партий, но слишком зависим от королевы-матери и своих советников. Да и Париж никогда не был в достаточной мере дружелюбен к гугенотам. Все это никак не зависело три года назад заключенного Сен-Жерменского мира, и обе стороны честно выполняли его условия. Карл IX все больше проникался мыслью о правильности поддержки Вильгельма Оранского против испанцев и союза с Англией.