Анна Миолай – Война в наследство. Часть 2 (страница 7)

— Мэтр Котле, — позвал Вильруа камердинера, — Его Величество вызывал меня.

— Мессир де Вильруа! — подхватился Котле, роняя исписанный листок, по строчкам на котором стало понятно, что камердинер был занят вовсе не каким-то поручением короля. Листок мэтра Котле оказался исписан нотами. — прошу прощения, я не увидел вас сразу, ваша светлость. Его Величество вас ожидает, мессир, в трофейной.

Вильруа кивнул, подошёл уже к двери, которую перед ним услужливо распахнул дежуривший около нее лакей, остановился и спросил:

— Ее Величество, королева Екатерина, там же?

Котле развел руками, как бы говоря, мол, а вы, ваша светлость, не видите разве, как тут пусто.

— И герцог де Лоррейн тоже, — добавил он.

Вильруа спрятал раздражение за дежурной кривоватой улыбкой. Странно было бы человеку, о котором общеизвестно, что он ставленник королевы-матери, проявлять недовольство ее присутствием в покоях короля, вызвавшего своего секретаря для доклада. Но теперь надо хорошенько взвесить, о чем он будет говорить королю, и в каком порядке.

Кабинет, как и ожидал Вильруа, был пуст, и маркиз прошел сразу в трофейную, из-за двери которой слышались голоса. Екатерина Медичи что-то говорила, неторопливо, вполголоса, как обычно, когда старалась в чем-то убедить своего сына по-хорошему.

Маркиз задержал лакея, собравшегося было объявить о его приходе их Величествам, стал в тени, так, чтобы его не было видно в щели приоткрытой двери, и прислушался.

— …и довести это дело до конца — святой долг христианского государя, Ваше Величество, — продолжала начатую ранее фразу Екатерина, — суд прошел. Вы должны назначить дату казни…

Молчание. Шорох юбок и едва слышный стук шагов. Странный звук, похожий на чавканье.

— Ваше Величество! — в голосе Екатерины звучали нотки нетерпения.

— И это покажет непоколебимость ваших решений, сир, — глухой хрипловатый голос принадлежал герцогу Лотарингскому.

Ну что ж.… Хотя бы понятно, о чем идет речь. Шевалье Арно де Кавань и сеньор Франсуа де Брикмо, заключенные в Консьержери, арестованные через два дня после Варфоломеевской ночи в Париже, пытавшиеся добраться до особняка английского посла, где нашли убежище несколько их товарищей. Екатерина Медичи настаивала на немедленной казни. Карл постановил, что любой преступник может рассчитывать на суд. В итоге суд состоялся. И чудом спасшиеся из Лувра дворяне-протестанты все равно были приговорены к смерти через повешенье. А сам король теперь тянул с назначением даты казни.

Екатерина же каждый раз впадала в холодную ярость, когда до нее доходили сведения о ком-то, кто сумел спастись в ту ночь. Словно каждый из них был ее личным врагом.

Вильруа махнул лакею рукой, чтобы тот известил Его Величество о появлении секретаря, и двинулся за ним следом.

— Вильруа? — впервые за это время раздался голос Карла, какой-то задумчивый, словно король был занят важным делом, от которого его пытаются оторвать, — да, я его жду. Зовите.

Войдя в большой, но такой же полутемный зал, освещенный несколькими лампадами, маркиз остановился, сделав всего несколько шагов от двери, поклонился королю и королеве-матери, коротко и вежливо кивнул герцогу де Лоррейну.

Картина, представшая его взору, о многом говорила маркизу. Как и то, что реплики королевы-матери и камергера Франции король оставил пока без ответа.

Его Величество сидел в обитом красным бархатом кресле, подавшись вперед. На нем был парадный темно-синий колет с золотой отделкой, такие же штаны с буфонами, в прорезях которых виднелась белая парча, украшенная жемчугом и кружевом, цепь, украшенная сапфирами, лежала на груди и плечах короля. Ее драгоценные камни благородно поблескивали в тусклом свете лампад. Можно было бы сказать, что король при полном параде, если бы не валяющийся под его ногами испанский воротник, небрежно распущенная шнуровка колета, общий примятый вид одежды его Величества и то, что королевский секретарь помнил, что Карл в этом же костюме не далее чем вчера принимал испанского посла.

Стало быть, Карл даже не сменил платье вечером, вероятно, и спал в этом же наряде, или же вовсе не ложился.

Позади короля стоял слуга с подносом, на котором порезанное небольшими ломтями, толщиной примерно в палец, лежало сырое мясо. А перед Его Величеством, преданно заглядывая ему в глаза сидела, не шевелясь, его лучшая борзая, поблескивая круглыми немигающими глубокими черными глазами. Цвет ее шерсти сейчас казался каким-то то ли медным, то ли огненно-рыжим, меняясь каждый раз, когда на нее падала тень.

Между тем и Екатерина, и герцог де Лоррейн были вынуждены стоять. По тому, как тяжело королева-мать оперлась на спинку пустого кресла, Вильруа предположил, что разговор этот продолжается уже довольно длительное время. Но терпение Медичи было уже на исходе. Обычно она была достаточно выдержана, чтобы заставить Карла делать то, что хотела она. Не манипуляцией, на которую он легко велся, так измором. Но судя по всему, король теперь в качестве борьбы со вторым избрал новую стратегию.

Отношения королевы Екатерины с сыном оставались натянутыми и тяжелыми. Несмотря на то, что устранение Колиньи и других протестантов, которым благоволил король, вернуло ей влияние на него, Карл, целиком подчиняющийся ее воле, нашел способ изводить ее иначе.

— Ну что, мессир де Вильруа, — бросив на своего секретаря быстрый взгляд, произнес Карл. Маркиз отметил, что король сегодня бледнее обычного, а покрасневшие глаза говорят о плохом сне и бессоннице, как и одежда.

— Ваше Величество! — Екатерина повысила голос, изменяя своей обычной манере разговора, — мы не решили предыдущий вопрос!

Король взял с подноса кусок мяса. Собака перед ним слегка наклонила голову и вывалила из пасти розовый язык, лишь этим выдав нетерпение.

— Молодец, Сула, — похвалил ее Карл, в голосе его звучали теплые нотки напополам с гордостью. Он поднес лакомство к самому носу животного и мягко произнес: — можно!

Сула взяла угощение неторопливо, с достоинством, словно и сама была королевских кровей. В темном углу, у портьеры под окном кто-то заворчал и завозился.

Вильруа только теперь приметил ещё двух собак — гончих, подаренных королю год назад герцогом Франсуа де Марсийаком, насмерть забитым в соседней комнате полтора месяца назад.

— Ваше Величество, — снова настойчиво произнес де Лоррейн.

— Что у вас, Вильруа?! — нетерпеливо перебил его король, снова поворачиваясь к своему секретарю.

— Прошение об аудиенции, сир, — отвечал маркиз, — и еще одно о помиловании.

Вильруа с поклоном передал королю бумаги, наблюдая за всеми участниками сцены. Де Лоррейн нахмурился, а Екатерина раздражённо взглянула на королевского секретаря. Да, сейчас Карл может решить что угодно. В присутствии сразу двоих свидетелей: Лотарингского герцога, которого он недолюбливал и с удовольствием отобрал бы у него ключи великого камергера[1], и своего секретаря, которого он, как и все в Лувре, считал человеком своей матери. И его настроение сейчас — разогреть конфронтацию с Медичи. Велик, очень велик шанс того, что помилование он подпишет…

Карл начал читать, пробегая глазами один лист за другим.

— Франсуа де Монморанси просит о частной аудиенции… — задумчиво проговорил Карл. — Он вернулся в Париж?

— Да, сир.

— И давно? — Карл привычным движением взял с подноса еще один кусочек мяса, угощая свою любимицу.

— Две недели назад. Он уже подавал вам два прошения, Ваше Величество, — напомнил Вильруа.

— А… да… на счет Шатийонов[2], этих всех отпрысков Колиньи. Я не хочу больше обсуждать этот вопрос. Так ему и передайте. Всем четверым сохранены жизни, дарована милость остаться в замке. На что еще тут можно рассчитывать? А что за помилование?

Карл вернул первую бумагу обратно Вильруа, быстро пробежал глазами второй лист. По лицу короля пробежала тень.

— Ваше Величество? — чуть более взволнованно, чем ей бы хотелось, проговорила Екатерина.

— Наш кузен, Генрих де Бурбон, король Наварры, просит о помиловании для приговоренных Арно де Каваня и Франсуа де Брикмо, — Карл произнес это с едва заметной странной интонацией то ли сомнения, то ли удовлетворения и посмотрел на королеву-мать.

Екатерина вся подобралась и заговорила с едва сдерживаемым раздражением:

— Ваше Величество! Сын мой! Мы ведь только что говорили с вами о необходимости продемонстрировать свою решимость! Помиловать государственных преступников? Тех, кто шел против короля? Против вас и вашей власти? Это слабость!

Де Лоррейн сделал шаг к Екатерине, сразу давая понять, что в этом вопросе он на ее стороне.

— Они должны быть наказаны за свои преступления, сир! Разве не это постановил королевский суд?

Карл перевел взгляд на герцога, потом снова посмотрел на Екатерину, чуть улыбнулся какой-то нехорошей улыбкой:

— Подготовьте мне указ о помиловании, Вильруа. Но прежде я хочу побеседовать с Наваррским. А после я решу окончательно.

Королевский секретарь поклонился, сохраняя спокойствие, тогда как остальные участники сцены готовы были испепелить друг друга взглядами. Вильруа равнодушно отметил, что это действительно почти чудо, что Генрих Наваррский решил именно сейчас просить о помиловании этих двух протестантов, и что попало это прошение в руки короля так вовремя. Можно сказать, что Каваню и Брикмо повезло.… Хотя, конечно, полтора месяца в Консьержери вряд ли можно назвать удачей.