Анна Миолай – Война в наследство. Часть 2 (страница 9)
— А Монпансье? — с трудом сохраняя спокойствие, проговорила Екатерина, — его отправили в Лорж больше недели назад. Что с его делом?
— Арестом графа де Монтгомери? Мессир де Монпансье потерпел неудачу, — бесстрастно произнес Вильруа, — Лорж пуст. Ни графа, ни его семьи он там не застал. Однако есть депеша от герцога Туарского.
— Кого? — переспросил де Лоррейн.
— Герцога Луи де Ла Тремуйля, — пояснил маркиз. — Люди гарнизона его крепости Сен-Пьер-Дез-Ешобронь видели несколько отрядов со штандартами Монтгомери, направлявшихся на запад…
— В Ла-Рошель, — Екатерина произнесла эти слова и стала белее полотна.
— Вам дурно, Ваше Величество?! — де Лоррейн подскочил к ней, желая поддержать. Екатерина покачнулась, взялась за поставленную ей руку.
Карл безучастно понаблюдал за этой сценой и снова повернулся к окну. Сула, словно что-то почувствовав, подошла и ткнулась носом в его руку.
— Вы не предложите мне даже воды, Ваше Величество? — спросила она у короля ослабевшим голосом.
— Вы сами способны приказать вам его подать, мадам, — сухо ответил король. — де Ла Тремуйль… он ведь как-то связан с Монморанси?
— Он женат на сестре Франсуа де Монморанси, — подсказал Вильруа.
— Ах, да… почему его люди не помешали Монтгомери? Как он это объясняет?
— Гарнизон его крепости составляет всего двадцать пять человек. А привести туда больше людей он просто не успел. Чудо, что кто-то оттуда вообще придал этому значение и передал в Туар. А герцог де Ла Тремуйль почитал необходимым сообщить вам, Ваше Величество.
— Надо собрать совет, — хрипло проговорила Екатерина, — Ла-Рошель... это так оставлять нельзя.
Вильруа поклонился, герцог де Лоррейн, так больше и не сумевший поднять вопрос о шпионе Иоганна-Казимира и понимающий, что теперь это совсем не ко времени, произнес:
— Ополчение и оборванцы, примкнувшие к де Ла Ну. На что они рассчитывают? Ла-Рошель снова будет нашей к январю, Ваше Величество!
— И Монтгомери, — заметил Вильруа, — он-то, наверняка, уже тоже там. А рассчитывают они… может быть, на помощь англичан?
— Да… — медленно произнес Карл, — совет… Надо собрать его завтра. Он постоял несколько секунд, глядя в окно, повернулся к королеве-матери, все-таки опустившейся в кресло без разрешения короля, и вполголоса проговорил: — вашего радикального решения хватило чуть больше, чем на месяц. Все начинается заново, мадам…
Глава 5
27 октября 1572 года Елизавета Австрийская, жена короля Карла IX, королева Франции, родила девочку, названную Марией-Елизаветой. О событии этом официально было объявлено лишь спустя две недели, когда за жизнь новорожденной перестали опасаться в чрезвычайной мере.
Екатерина Медичи пространно выразилась о появлении на свет этого ребенка, сухо поздравив невестку и сына и заметив, что для радости особого повода она не видит. В дочерях одни проблемы и печали. И посетовала, что любовница короля, Мари Туше[1], справилась с этим делом, рождением сына, лучше, чем ее Величество.
Между тем, Карл за прошедшее время появился у покоев своей жены лишь раз, предпочитая одиночество трофейной в своих покоях, или же общество той самой Мари Туше, к которой питал гораздо более сильную сердечную привязанность, чем к Елизавете, казавшейся ему, по его же словам, слишком отстраненной и холодной гордячкой.
Несмотря на это, в Лувре устроили большой прием, на который, впервые с августа были допущены иностранные послы. Правда, далеко не все. Кроме дона Фрэнсиса де Алава и дона Диего де Суньига — испанских послов и синьора Лоренцо Альтьери — посланника Рима при французском дворе, заменившего своего предшественника, оставившего Париж в период сближения католиков с протестантами, не было никого из сколько бы значимых персон.
Англичане отбыли в Лондон сразу после августовских событий, прикрыв побег нескольких выживших дворян-протестантов, сумевших добраться в ту ночь до особняка английского посла. Нидерланды же и Швейцария лишились своих людей при дворе Карла в Варфоломеевскую ночь.
Посол Рейнского Пфальцграфа, просидевший под домашним арестом два месяца, покинул Париж. Это было условием дарования ему свободы, так как дальнейшее содержание под стражей грозило неприятностями, которые Иоганн-Казимир вполне был в состоянии устроить, даже не имея союзников во Франции.
Елизавета Австрийская, бледная и сникшая, сидела весь вечер на отведенном ей месте, в то время как Карл, как только это стало возможно, оставил ее практически в одиночестве, если не считать компаньонки, мадам де Сафо, заменившей, отказавшуюся возвращаться в Париж Рене де Франс.
В Лувре поговаривали, что события Варфоломеевской ночи произвели на королеву такое удручающее впечатление, что эти два месяца она почти не выходила из покоев и беспрестанно молилась. Она сменила духовника, которым до сей поры с момента прибытия Елизаветы в Париж был Карл де Бурбон и пригласила ко двору аббатису-бенедиктинку. Если бы не было известно о положении королевы, можно было бы решить, что ее Величество собирается уйти в монастырь.
И на этом торжестве, первом с конца августа в Лувре, приуроченном к рождению Марии-Елизаветы, королева появилась, одевшись скромно, без излишеств, почти по-протестантски. Шептались, что влияние на нее мадам Рене де Франс, тетушки Карла IX убежденной гугенотки, было слишком сильным. И Елизавета прониклась к протестантам сочувствием. Недаром же она помогла скрыться из Лувра нескольким из них, в том числе и дочери адмирала де Колиньи.
Королева, которую и так почти не принимал двор, к которой ее свекровь относилась очень прохладно, королева, не сумевшая угодить семейству Валуа даже рождением ребенка, присутствовала на торжестве, словно живая декорация, о которой все забыли, лишь только закончились официальные поздравления.
Карл IX же был бодр и весел, словно не было и в помине той мрачной меланхолии, которой король предавался последние недели, стоило ему вернуться в Лувр из Фонтенбло. Лишь те, кто очень хорошо его знал, могли заметить, что он как будто слегка переигрывает, изображая веселье, громко хохоча над шутками дворян своей свиты, требуя больше свечей, музыки и вина.
— Дорогой мой кузен, — Карл говорил довольно громко, и, несмотря на большое скопление народа в этот день и час в большой приемной зале Лувра и на то, что официальная часть приема была позади и играла музыка, слышать короля могли и теперь очень многие. А Его Величество словно специально делал так, чтобы у этого разговора было как можно больше свидетелей, — дорогой мой кузен Генрих, вы помните ваше прошение о двух ваших еретиках, заключённых в Консьержери?
Генрих Наваррский, сразу, лишь услышал обращение Карла к своей персоне, отвлекся от шуточной перепалки с Пьером д'Аркуром, и поклонился. Безмятежное выражение, только что бывшее на его лице, сменилось на внимательно вежливое, хотя было хорошо заметно его напряженное ожидание.
— Конечно, сир, — ответил король Наварры, — я просил за шевалье де Каваня и сеньора де Брикмо, приговоренных к смерти королевским судом. Их преступления...
— Оставьте это, — раздраженно перебил его Карл, — их преступления перед короной ужасны, доказаны и требуют наказания. Как и преступления других ваших… бывших единоверцев, заключённых в Консьержери и Бастилию. Вы прекрасно осведомлены об этом.
Наваррскому не оставалось ничего, кроме как поклониться снова.
— Так вот, сударь, — продолжал король, — для этих двоих смертная казнь будет заменена пожизненным заключением в Бастилии. Такова моя милость!
— Вы... — Генрих запнулся, поймав взгляд Екатерины Медичи, снова посмотрел на Карла и закончил: — милостивы и справедливы, мой государь.
— Конечно! — воскликнул Карл, перекрикивая внезапно поднявшийся гул голосов. Решение короля принялись обсуждать на разные лады, кто-то удивленно, кто-то недовольно, но от звука голоса его Величества вновь все смолкли. — Конечно! Я справедлив и милосерден! И я хочу, чтобы вы помнили об этом, кузен. Никогда не забывайте!
Генрих снова поклонился.
Стоило ли напоминать королю, что, так как обвинения в вероотступничестве было недостаточно для вынесения столь сурового приговора Каваню и Брикмо, им припомнили старые грехи, считавшиеся в протестантской партии победами, приведшими к компромиссу с католической партией. Франсуа де Брикмо предъявили последствия штурма Отена, когда городок оказался практически сожжен дотла, и разграбление Майи-ла-Виль. А Арно де Кавань обвинялся в зверствах, учиненных им и его отрядом в аббатстве Нотр-Дам де Бельво, от причастности к которым тот отказывался и даже под пытками не признавал своей в том вины.