Анна Миолай – Война в наследство. Часть 2 (страница 6)
— Я об этом не подумал, — признался он, — ты здесь тоже пленник. Как и я.
— Извинения принимаются, — изрек Генрих Наваррский, подходя к одному из кресел с явным намерением в него сесть.
— Не советую, — остановил его Конде, — уж не знаю, что там, но даже у его преосвященства кардинала де Бурбона при всей его святости на сутане остаются примерзкие пятна.
Генрих брезгливо отошел от кресла на полшага.
— Что у тебя тут? Библия, четки, перстень, карты… не густо с развлечениями.
Он взял со стола чехол с колодой. Анри непроизвольно вздрогнул и дернулся, рука потянулась отобрать у кузена карты. Он сдержал себя, понимая, как это будет выглядеть. Но колода для него представляла ценность, и только что он осознал, какую. Он лишь ненадолго выпустил ее из рук буквально перед приходом Генриха.
— Похоже на карты Бреу, — заметил кузен.
— Это они и есть, — сухо ответил Конде, пристально глядя на то, как Наваррский перебирает карты.
— И что ты с ними тут делаешь? Раскладываешь пасьянсы?
“Я с ними разговариваю”, — мысленно ответил Конде и все же отобрал у кузена карты, сложил обратно в порядком засаленный чехол и спросил вслух:
— Зачем ты пришел? Посмотреть на то, как выглядит тюрьма в Лувре?
Наваррский снова взглянул на него исподлобья:
— Одиночество не идёт вам на пользу. Вы так разучитесь общаться с людьми, мессир. Нет. Я пришел, чтобы убедиться, что как минимум в одном слухи достоверны. Ты жив. И есть способ вытащить тебя отсюда.
Анри недоверчиво уставился на кузена. За прошедшее время он как-то привык к тому, что до него есть дело только кардиналу де Бурбону. Да и то, явно с чьей-то подачи. Теперь он знал, что с подачи короля. Этот факт его слегка удивил. А теперь вот Генрих…
— Вытащить? Мне поставили конкретные условия, Генрих. Да ты их и сам знаешь. Те самые, которые принял ты сам…
— Вот и задумайся, — перебил его Наваррский, — что лучше? Сменить веру или сгнить здесь? Ты бы мог проявить немного лояльности, — раздраженно продолжил он, — это хотя бы позволит… сменить апартаменты.
— А зачем? — поинтересовался Анри, — только чтобы снова расхаживать по Лувру и любезничать с теми, кто недавно убивал наших друзей?
— Затем, что находясь даже в такой относительной свободе можно было что-нибудь сделать! — не выдержав, воскликнул Наваррский.
— Какое сегодня число? — сухо спросил Конде в ответ.
— Пятое ноября...
— Уже больше месяца, — задумчиво проговорил он. Потом добавил: — и много вы, Ваше Величество, сделали?
Генрих сжал зубы. На лице отразилась злость и раздражение. Помедлив и взяв себя в руки, он сказал, вложив в свой тон столько язвительности, сколько было у него в запасе:
— Я, во всяком случае, не выгляжу как бродяга. А ты долго ли протянешь еще на таком пайке и в таких условиях? — он кивком указал на поднос и кувшин с водой, к которому Конде еще не притронулся за этот день. Сегодня его содержимое казалось ему особенно гадким.
Анри на пару минут задумался, а потом заговорил:
— Я не вижу особой разницы между твоим положением и моим. Разве что в твоей клетке чуть больше позолоты. Но для себя я не вижу смысла ради нее снова оказаться среди вельмож Валуа или сопровождать короля на мессы. Я подожду, что решит сделать со мной Его Величество.
— Король хотел бы о тебе забыть, — сообщил Наваррский, — ему в равной степени не нравится вариант убить тебя на эшафоте прилюдно и убить тихо в этих стенах. Карл… — он поморщился, — Карл вообще запретил говорить о той ночи и всех, кто тогда погиб, прямо. Официально случилось разоблачение заговора. И с некоторых пор король отказывается принимать иностранных послов, закрыв для них Лувр. При дворе ищут шпиона Иоганна-Казимира. Что-то в ноте Пфальцграфа относительно резни насторожило Медичи. Она велела проверять всех. Ищет шпиона при дворе. О нас пока все забыли. Или старательно делают вид. И было бы самое подходящее время чтобы…
— Чтобы что, Генрих? — не выдержал Конде, — если бы дело было только в смене веры! Неужели ты, правда, готов снова любезничать с д’Анжу, сопровождать на мессу Карла, кланяться и целовать руки Медичи? Я не знаю, где ты был той ночью, кроме как в трофейной Карла. Но ты же видел внутренний двор Лувра поутру?! Ты видел всех наших людей, твоих наваррцев, моих, людей Колиньи… Тебе напомнить по именам?! Шарль де Кельнек умер, даже не успев понять, что происходит. Сен-Мартен, Брикмо, Кавань… Антуана де Клермона убил его собственный кузен, даже не из-за веры, а просто, потому что решил, что это сойдет ему с рук! Никола Бреу… — голос предательски дрогнул, но Анри с собой справился почти мгновенно, — адмирал де Колиньи и все, кто оставался в его доме! Рене де Сэй, Луи де Фавве! Их всех убили в течение нескольких часов! И ты видел, что сделали с телами! А если тебе кажется, что король любезен с тобой, что ты заслужил его… — он запнулся, — заслужили его прощение, его дружбу своим… — он снова несколько мгновений пытался подобрать слово, но все же сказал то, что думает, — своим предательством, я тебе напомню о Шарле де Телиньи!
— Предательство?! А ты считаешь себя самого таким достойным и благородным, бессмысленно просиживая штаны здесь?! — не остался в долгу Генрих, — думаешь, ты один теперь имеешь право на скорбь?! Конечно, проще всего сидеть здесь и ничего не делать! Ничего! Потому что что-то делать по-твоему — это предательство?!
— А что ты можешь сделать?! Тебя даже шпаги лишили, будто ты не дворянин вовсе! Не говоря уже об остальном… король Наварры, принц крови…
Кузен резко подался вперед, его рука метнулась к отсутствующей шпаге. Он сжал кулаки. Конде явно задел за больное, и ему показалось, что Генрих сейчас кинется на него с кулаками, раз уж с оружием не судьба. Но тот сдержался, отпрянув и побледнев от ярости.
— Меня, может быть, и лишили шпаги, а ты… просто бесполезно гниешь здесь! А кроме как собственное достоинство и честь тебя ничего не беспокоит? Можешь заклеймить меня предателем, если тебе так угодно! Но сам-то ты чем лучше?! Мертвецам уже ничем не поможешь! Зато там, — Генрих указал на дверь, — хватает тех, кто еще жив! Ты об этом не подумал?!
Конде хотел было ответить, но запал куда-то пропал. Он и правда все это время думал только о тех, кто погиб, почти ни разу не задумавшись о том, что кто-то выжил. В памяти всплывал только Монтгомери… и Луиза… Он очень надеялся, то мадам Рене де Франс сумела позаботиться о ней, а королева дала им обеим защиту. Может быть, Генрих и прав… Анри отвел от кузена взгляд.
— Думайте, — заговорил Наваррский спокойнее, и, помолчав, угрюмо продолжил, — я в ту ночь повидал меньше вашего? В Лувре, в анфиладе, на глазах у множества людей, когда швейцарцы арестовали меня по приказу короля, в одно мгновение были заколоты все, кто был со мной. Почти никто не успел даже обнажить шпаги. Де Клэво успел выкрикнуть, что нас убивают, де Сегюр кого-то ранил. А вокруг человек пятнадцать просто смотрели. Кто-то даже посмеивался, когда я потребовал объяснений и… думаете, ночь в трофейной его Величества была легче? — он замолк на несколько секунд и продолжил уже намного тише: — Я тоже помню каждого по имени… Только лица уже стираются из памяти.
Он умолк.
Анри сглотнул тяжелый комок и проговорил:
— Я не должен был говорить… так.
Кузен внимательно посмотрел на него и медленно кивнул:
— Сменить веру, чтобы спасти себе жизнь — это не предательство, — в словах его звучала горечь, — а вот отказаться от шанса что-то сделать…
Внезапно лязгнул дверной замок, в комнату заглянул Жан де Лаварден и показал быстрый жест, означавший, что им пора, или они попадут в неприятности, старый и привычный для Анри, как будто из далекого прошлого, из их почти безоблачной жизни в Нераке.
Генрих Наваррский поймал взгляд Конде, подошел и внезапно обнял кузена за плечи, потом произнес:
— Я очень рад, что ты жив. Но сейчас помочь себе можешь только ты сам. Возможно, оно того стоит, сменить вонючую камеру на позолоченную клетку. Мы не дурные канарейки, найти выход из клетки проще.
________________________________
________________________________
Глава 4
Приемная перед кабинетом его Величества была непривычно пуста в это время дня. Только камердинер Карла, Гийом Котле, занимал свое место за письменным столом в дальнем углу комнаты, самозабвенно чиркая на листке бумаги, да швейцарцы, охранявшие все окна и двери в комнате, ставшие на вытяжку при появлении королевского секретаря. Скрип пера Котле был единственным звуком, а полутемное помещение, где Его Величество велел задернуть все шторы по странной привычке, появившейся у него совсем недавно, освещалось лишь одной свечой в том же углу, где работал над каким-то документом или письмом камердинер.
Вся эта картина могла навести на мысль, что его Величества в кабинете при его покоях нет. Никола де Вильруа же, как человек сведущий, прекрасно знал, что Карл IX, скорее всего, находится в трофейной, смежной с кабинетом, своем излюбленном месте Лувра. Тем более что король всего день или два как вернулся из Фонтенбло, где, как говорил мессир д’Аркур, охота была более чем удачной, и Его Величество вернулся в Париж в отличном расположении духа. Однако отсутствие обычной толпы вельмож в коридоре перед приемной и в самой приемной говорила еще об одном, уже не очень приятном для Вильруа факте. Его Величество в своей трофейной не один, а в компании ее Величества королевы-матери. Это ее появление здесь способно сделать помещение безлюдным.