Анна Миолай – Война в наследство. Часть 2 (страница 5)

— Хенрике очаровательный поклонник, — весело заметила Франсуаза де Лонгвиль, — ваша душа ещё не сдалась его напору?

Мария, смущенная этим вопросом, пролепетала:

— Разве не долг каждой жены хранить в сердце преданность своему мужу?

Ответом ей был дружный смех всех трёх дам.

— Хранить в сердце преданность вы, безусловно, можете, — отсмеявшись, ответила Франсуаза, — но разве плохо, если ваша душа отдохнёт от серых будней? Тем более что муж ваш вряд ли о чем-то узнает. Да и сомневаюсь, что его это заинтересует. Памятуя о… его положении сейчас.

Мария ни с того ни с сего почувствовала себя уязвленной. У нее почти не осталось чувств к Конде, быть может, кроме гложущей ее досады, раздражения и колючего серого страха, который жил глубоко-глубоко, убаюканный лаской сестер, благоволением королевы-матери и дружеским отношением к ней Марго. И напоминание о том, что Генрих Конде — заговорщик, заключенный под стражу, и это бросает густую черную тень на нее саму, было ей до крайности неприятно.

— Простите, милая, — спохватилась герцогиня, — вы так побледнели! Мне не стоило говорить об этом. Однако же вы только подумайте, зачем вам оглядываться на человека, судьба которого висит на волоске? Не лучше ли наслаждаться жизнью? В том, чтобы ответить на желание поклонника ухаживать, нет ничего зазорного.

Мария вновь зарделась. Сколько раз она задумывалась об этом. Но перейти невидимую грань никак не могла. Одно дело любоваться Генрихом Анжуйским и вздыхать по его манерам и профилю, а совсем другое поддаться искушению и кроме благодарности написать в записке ещё несколько слов.

— Да даже завести любовника было бы не зазорно, — вдруг, подмигнув, проговорила Анриетта.

— Мой брат слишком молод и не годится в любовники, — Маргарита скривила свои прекрасные губки в притворном презрении, — любовника надо выбирать из людей опытных и зрелых.

— О, дорогая, — почти шепотом проговорила Анриетта, — вы говорите о Бонифасе де Ла Моле? Я видела, какие взгляды сей достойный шевалье бросал на вас не далее, как вчера в гостиной твоей матушки.

— Но берегитесь, Ваше Величество, — засмеялась вновь Франсуаза, — герцог де Гиз так просто вас не уступит.

Мария, успокоенная тем, что центр внимания сместился с нее на Маргариту, с удивлением и трепетом слушала, как дамы обсуждают любовников, бывших и настоящих, так, словно никогда не имели мужей. Имена Генриха Наваррского, Людовико Гонзага или Людовика Конде ни разу не прозвучали за весь разговор.

"Похоже, здесь я одна переживаю о том, что подумает мой муж", — решила она: "А что мне за дело до его мыслей, если он сам не хранил мне верность, да ещё и продемонстрировал это всему Лувру так убедительно?"

Последняя мысль была именно из тех, что вызывали досаду, заставляли ее чувствовать себя обманутой и преданной с тех пор, как ее ушей достигли слухи о том, что в ту злополучную ночь совершенно очевидно Его Высочество, принц Конде, делил постель с дочерью адмирала. Недаром же мадам де Телиньи видело в Лувре множество народу в столь непотребном виде… чуть ли не в нижней рубашке, в сопровождении Конде.

Мария потрясла головой, прогоняя непрошенные мысли. Что ей за дело до подруги детства предательницы и супруга-заговорщика?

Она жестом подозвала лакея и сказала:

— Мне нужно перо, бумага и чернила.

— Ох, как это волнительно! — захлопала в ладоши Анриетта, — Маргарита, вы же одолжите нам немного розовой воды, чтобы надушить записку?

Глава 3

Не смотря на такое окончание их первого разговора, Карл де Бурбон приходил снова. Теперь он пытался читать проповеди, кажется, собственного сочинения, смысл которых был один: если его племянник беспокоится о своей бессмертной душе, ему следует вернуться в лоно святой матери католической церкви. На что Конде заметил, что не помнит, чтобы когда-нибудь принадлежал этой церкви, чтобы в нее возвращаться. Кардинал де Бурбон вновь в раздражении окрестил его еретиком и упрямцем. Но взяв себя в руки, пообещал прийти снова через две недели за ответом. А пока оставил на столе томик Евангелие с Молитвословом на латыни в плотном кожаном переплете с дорогим тиснением и освященные четки с распятием, пожелав, чтобы близость этих двух вещей заразила несчастного отступника своей благодатью. Из всего этого Анри заключил, что по какой-то причине его переход в католическую веру кому-то более угоден, чем его смерть. Приняв эту мысль, он почувствовал то же разочарование и сожаление, как в трофейной короля, когда Господь Бог или случай не дал ему лечь там же, рядом с Телиньи и Марсийаком. Тот же самый Бог, который допустил все, произошедшее той ночью. Тот же самый, который предпочел не слышать ничьих молитв.

Конде никогда не был достаточно набожен в простых вещах. Возможно потому, что ему не приходилось задумываться о деньгах, куске хлеба и крыше над головой, подобно простому городскому обывателю или крестьянину. В то, что благосклонность небес как-то влияет на исход той или иной битвы, он верил лишь отчасти. Но были вещи, в которых он все же полагался на силу молитвы.

Теперь же он чувствовал, что молитва — лишь слова. А различия между католиками и протестантами отныне для него лишь метка “свой-чужой” не более того. Его же собственное вероисповедание — дань памяти погибшим друзьям, дело принципа и протест, брошенный в лицо королю.

Он так и не смог понять, неужели Карл действительно промахнулся с трех шагов? Он ведь слышал выстрел, осечки не было. Анри не хотел возвращаться мысленно к этой сцене, но все равно постоянно думал о ней. Шарль де Телиньи, падающий ничком на ковер, крик короля, дуло пистолета, смотрящее прямо в лицо, вот он закрывает глаза, слышит выстрел… а потом остается жив. Оглушен, ошарашен, в полной растерянности, но жив.

В коридоре послышались голоса, звуки шагов, какой-то шум. Говорило сразу несколько человек одновременно, спорили. О чем именно, Конде слышать не мог. Только ему показалось в какой-то момент, что он слышит голос кузена. Но это было практически невозможно. Анри очень сомневался, что условия, в которых оказался Генрих, даже учитывая то, что он принял условия Карла и сменил веру, как-то отличаются. Поэтому когда дверь открыли, лязгая замком, и на пороге он увидел узнаваемую фигуру короля Наварры, то уставился на того в глубоком изумлении, которое не могло не отразиться на его лице. Вторым вошедшим был Жан де Лаварден, придержавший дверь и оглядывавшийся на нее с беспокойством.

— Черт возьми, — между тем воскликнул Генрих, прикрывая дверь, — это действительно ты! Я уже не верил в это!

Конде ничего ответить не успел, ему не дала это сделать внезапная внутренняя борьба. Он просто вдруг понял, что не знает, а как ему теперь, в свете того, что он решил относительно своего вероисповедания, относиться к Генриху Наваррскому. А еще внезапно вспыхнувшая искра надежды. А вдруг хитроумный кузен что-то придумал, и есть возможность сбежать из Лувра, прямо сейчас или чуть позже. Раз уж он нашел способ пробраться сюда…

Дверь снова открылась, и в нее заглянул швейцарец, один из тюремщиков. Полностью войти в комнату ему не давал Генрих, перекрывающий вход и застопоривший ногой дверь.

— Мессир, у меня есть четкие инструкции, — заговорил швейцарец с ужасным акцентом, — у вас есть разрешение или нет?

— Жан, — бросил Генрих через плечо, — заговорите его, дайте нам немного времени.

Лаварден вытолкал швейцарца обратно в коридор и что-то быстро и отрывисто начал ему говорить по-немецки, звучали имена герцога Анжуйского и короля, и сначала разговор шел на повышенных тонах, но вскоре швейцарец выдал какую-то фразу, смысл которой уловить не получилось, однако по его тону стало понятно, что прыткий маркиз его убедил в праве его Величества короля Наварры посетить пленника.

Конде невольно встал навстречу. Надежда на то, что Генрих придумал что-то, заставила его забыть о своих мыслях.

— Ну что ж, минут пятнадцать у нас есть. Немного, конечно, — сообщил тот, и снова выругался и заулыбался: — черт! При дворе распускают нелепые слухи. Все знают, что ты в Лувре и жив, но никто не знал, где тебя держат. Но наш дядюшка совершил оплошность. Он при мне пообещал королю, что к концу ноября ты примешь истинную веру. Это дало мне повод думать, что он-то как раз знает, где тебя искать. И я оказался прав.

Анри между тем разглядывал кузена. Весь его вид говорил о том, что в своих предположениях относительно содержания Генриха Наваррского в Лувре он ошибся. Лишь одно было правдой — он такой же пленник. И Лаварден в том же положении.

— Вы без шпаги, — заметил Конде. Наверное, в его голосе прозвучало достаточно горечи, чтобы ее было слышно.

Улыбка мгновенно сползла с лица Генриха. Торопливая тирада оборвалась. Он заметно помрачнел.

— За любую возможность теперь приходится чем-то жертвовать и рисковать, — холодно сообщил он, скрестив руки на груди, — например, маркиз де Лаварден прямо сейчас рискует своей свободой и, может, даже жизнью, чтобы дать нам возможность перекинуться парой слов. А вас беспокоит то, что меня лишили оружия? Оглянитесь вокруг. Вам не кажется, что ваше положение куда хуже?

Анри стало совестно за то, как он встретил кузена, и за свои мысли о нем. В конце концов, похоже, его судьба не интересовала больше никого.