Анна Миолай – Война в наследство. Часть 2 (страница 4)

И вот теперь она снова при дворе, в самом блистательном и восхитительном обществе, которое могла себе представить. И никто не вспоминал о ее протестантском вероисповедании. При ней не говорили о ее муже, хоть Анриетта и сказала ей, что принц Конде жив и находится в Лувре.

Это Марию успокаивало и тревожило одновременно. Ее муж жив, значит, она все еще принцесса Конде. Но он — заговорщик, ожидающий суда или милости короля. Пока он жив, она принадлежит ему. Ее жизнь связана с его жизнью. Пока он жив, она жена принца крови и почти равна по положению сестрам короля Карла. И Мария знала, однажды и очень скоро ей придется задуматься о своем будущем. Но она не могла понять, что может для себя сделать. И просто ждала, что же будет дальше.

Взбудоражившие Лувр слухи о поисках шпиона вновь вселили в нее страх за свою судьбу. Она даже посмела обратиться к маркизу де Вильруа, чтобы узнать, не ложится ли сия история тенью и на нее. Это было неосмотрительно и глупо. Однако другого способа что-то узнать она не находила.

На ее вопросы королевский секретарь улыбнулся в своей обычной манере, одними губами, взгляд его оставался непроницаемым, и сказал:

— Если бы у кого-то в Лувре было хоть малейшее подозрение относительно вас, вы бы в лучшем случае сидели бы рядом со своим мужем, под замком. Советую вам выкинуть все глупости из головы. А то, не ровен час, вас и правда в чем-то заподозрят. С таким-то живым интересом к этому делу.

Мария испугалась и зареклась вообще поднимать эту тему с кем бы то ни было.

А спустя пару дней и совсем забыла думать о старых страхах. Ее увлекла в свой круг блистательная Маргарита Валуа, отныне королева Наваррская. И не смотря на тяжелую атмосферу, царящую во дворце, она и ее окружение проводили время, устраивая вечера, на которых свои творения зачитывали придворные поэты и сама Маргарита, или слушали наскоро написанные пьесы мэтра Дора.

Вернувшаяся внезапно ко двору Франсуаза де Лонгвиль, вторая Жена Людовика Конде, к удивлению Марии, была тут же и безоговорочно принята в ближний круг Маргариты.

И сейчас, когда на Лувр опустилось глухое безмолвие в связи с отбытием короля и его свиты в Фонтенбло, в малой гостиной в покоях ее Величества королевы Наваррской, был слышен смех и разговоры, зажжены свечи и звучала тихая нежная мелодия. Лютнист, которого Маргарита часто звала на свои вечера, был поистине великолепным музыкантом, тонко чувствующим настроение собравшихся и подбирающим тему под стать.

Поданные на множестве фарфоровых тарелочек сладости поражали и своим видом и разнообразием. Лакей вытянулся в струнку с кувшином десертного вина, стараясь не пропустить, когда опустеет чей-нибудь бокал.

Мария потянулась к засахаренным миндальным орешкам. Очень уж аппетитно они выглядели. Взяла один аккуратно двумя пальцами. Почувствовала на себе чей-то взгляд. Франсуаза де Лонгвиль с легкой улыбкой, которая, казалось, никогда не сходила с ее прекрасного лица, обрамленного черными, как смоль, кудрями, смотрела на Марию и как будто сквозь нее. Взгляд ее выразительных темно-серых глаз скользил, словно едва касаясь всех присутствующих. Но от этого Марии почему-то становилось неудобно и неловко. Она неуклюже выронила орешек. И, смутившись своей оплошности, быстро отвернулась, чтобы скрыть замешательство.

— Как хорошо, что вы, наконец, с нами, Франсуаза, — говорила между тем Анриетта де Невер. Она изящно держала рёмер, наполовину наполненный вином. Жидкость из-за темного цвета стекла бокала казалась густой и темной, — без вас здесь скука смертная! Нам так не хватает праздника после того ужаса, который мы все пережили.

— Да уж, — кивнула в такт ее словам Маргарита, указывая камеристке, какой жемчуг предпочитает из предложенных трех нитей, — появился хоть кто-то, кто способен говорить о чем-то еще. Хорошо, что вы уехали вовремя. Сохранили душевное спокойствие и пережили все в безопасности.

Камеристка стала за спинкой кресла Марго, умело вплетая нить в ее замысловатую прическу. На столике перед зеркалом лежала легкая вуаль, которая после покроет голову, в соответствии со статусом замужней дамы. Но ткань вуали была настолько легкая и прозрачная, что красота жемчуга и изящество уложенных локонов останется на виду.

Мария каждый раз находила, чему поучиться у свояченицы. Маргарита Валуа, прекрасная во всем от внешности до манеры держаться, умела преподнести себя в самом лучшем виде, не впадая в откровенность, но и не страдая скромностью.

Герцогиня де Лонгвиль покачала головой. Улыбка сменилась сочувствующим выражением.

— Вы же знаете, Ваше Величество, — ответила она Маргарите, — каковы были причины моего отъезда. Лувр вот-вот должен был наполниться людьми, многие из которых считали себя моими врагами. И пусть даже были готовые защитить меня благородные люди, смотреть в десятки ненавидящих глаз — выше моих сил. Но заговор! И все произошедшее! — Франсуаза широко раскрыла глаза, на лице отразился страх, — эти вести были такими внезапными, так сложно в это поверить.

Мария никак не могла понять, наигранные ли это эмоции или истинные.

О мачехе ее мужа, второй жене Людовика Конде, среди протестантов говорили разное. Но чаще обвиняли в лицемерии и корысти. Она была нежеланным гостем в Нераке при дворе Жанны д'Альбре. А Генрих Конде как-то обмолвился, что в отличие от младшего брата, не может найти с ней общий язык.

Однако сейчас здесь, в гостиной Маргариты Валуа, Франсуаза де Лонгвиль казалась Марии мягкой, милой и очень глубоко и тонко чувствующей. К ней при встрече герцогиня отнеслась с такой теплотой, что Мария чувствовала сильнейшее смущение.

Да… она ещё помнила слова Жанны д’Альбре: "В Париже и в Лувре все совсем не то, что вы представляете себе сейчас". Все и правда было иначе, чем думалось Марии. А уж после той ужасной ночи отношение окружающих, двора, королевы-матери, которое, как Мария ожидала, должно было кардинально измениться в плохую сторону, внезапно оказалось относительно нее весьма предупредительным, мягким и полным сожаления, что она, дочь Франсуа де Невера, оказалась невольно втянута в этот ужас. Хоть ей и не преминули сообщить, что она жена заговорщика, ожидающего теперь королевского решения относительно его судьбы.

— Увы, дорогая герцогиня, — Анриетта закусила нижнюю губу, — все это так ужасно. Бедняжка Марго, что ей пришлось пережить. Мы с Марией, к своему счастью, были в Отеле де Невер. И лишь на утро узнали обо всем.

— Я слышала, один из этих людей, гугенотов, как-то проник в вашу опочивальню, — произнесла Франсуаза, понизив голос и глядя на Маргариту с ужасом и любопытством.

— Милая герцогиня, — Марго коротко вздохнула, — все так. И я заступилась за него. Не могла же я позволить свершиться убийству прямо у меня в спальне.

— Беднягу все равно потом убили, — склонила голову Анриетта.

— Не будем об этом! — заявила Марго, — посмотрите, бедняжка Мария совсем сникла! Где ваше сострадание! Вы же обе приходитесь ей родственницами! Самыми близкими!

Маргарита, камеристка которой едва успела вплести в ее прическу выбранный жемчуг, подошла и обняла Марию порывисто и с сестринской лаской, отчего та густо покраснела, но ответила жене своего кузена тем же.

В этот момент раздался тихий стук. Марго сделала лакею знак открыть дверь.

Паж, мальчишка лет двенадцати, проскользнул в комнату, поклонился дамам, вызвав их одобрение, и протянул перевязанную золотой нитью записку Марии Клевской.

Та покраснела ещё сильнее, но записку взяла.

— Монсеньор просил вас подумать над ответом, — сказал паж, снова кланяясь, но теперь только Марии, и с чувством выполненного долга и преисполненный собственной значимости покинул гостиную Марго.

— Это же паж герцога Анжуйского? — поинтересовалась Франсуаза де Лонгвиль, — малыш Анри де Жуайез?

— Да, — улыбнулась Маргарита, — мой брат взял его к себе в пажи. Боюсь, они испортят мальчика. Я имею в виду, Хенрике и его миньоны. Младший Жуайез так хорош собой. И истинный дворянин по манерам и умению обращаться с дамами.

— Хенрике не изменяет себе, — засмеялась Франсуаза, — собирает вокруг все самое прекрасное. Милая Мария, не смущайтесь так. Скорее, посмотрите, что там. Мы всё ждём!

Мария почувствовала, как застучало сердце, а кровь ещё сильнее прихлынула к щекам. Она вообще хотела спрятать записку и развернуть, когда окажется одна. Но три пары глаз смотрели на нее выжидающе и одобрительно.

Мария дрожащими пальцами распустила нить и раскрыла свернутый в трубочку листок.

— Тут стихи, — проговорила она дрогнувшим голосом, пробежав глазами три короткие строки и, посмотрев на Марго, добавила: — от вашего брата.

Это был не первый раз, когда Генрих Анжуйский присылал принцессе Конде записки. Иногда их сопровождали маленькие подарки. Временами только цветок. А сегодня это были просто стихи. Трехстишия, написанные его изящным почерком, который она теперь прекрасна знала.

Мария принимала эти знаки внимания и каждый раз отправляла ответ с благодарностью, чувствуя между тем, что герцог ждёт от нее чего-то большего. Но на это большее Мария не решалась. Она с любовью и аккуратностью хранила его подарок: рубиновую брошь, которую он приколол к ее рукаву во время турнира. Но с тех пор ни разу не надевала ее. Также и все остальные подарки. Перебирала, любовалась, но никогда не демонстрировала.