Анна Миолай – Война в наследство. Часть 2 (страница 3)
Конде перестал тасовать карты, поднял на своего родственника тяжелый взгляд и произнес после небольшой паузы:
— Я не католик, чтобы становиться перед вами на колени и лобызать вам персты. Можете опустить руку. Что же касается этикета, то мы равны по положению.
Собеседник, недовольно дернувшись, опустил руку, сплел скрюченные артритом пальцы, сложив их на столе, поджал губы. Анри молчал.
— Вы знаете, зачем я здесь, дорогой мой племянник? — Карл де Бурбон заговорил снова спустя почти минуту бесплодных ожиданий.
Конде не собирался отвечать. Пускай его дядюшка говорит о том, зачем пришел, или проваливает. Хоть он прекрасно понимал, чего от него хочет этот человек. И это ему было в крайней степени неинтересно.
Гораздо больше хотелось узнать, назначил ли король день, в который состоится суд над принцем Конде? Какие обвинения будут сему принцу предъявлены? Кого суд собирается призвать в свидетели его ужасных преступлений? А что там, уже решено, как его казнят? Отрубят голову или четвертуют? На Гревской площади или на Монфоконе? Эти все вопросы он как раз подумывал задать.
Но слабый интерес к тому, как его родич после такого прохладного с его стороны приема будет говорить о смене вероисповедания, раскаянии и отречении, заставил его пока молчать, посмотрев на кардинала с вежливым вниманием.
— Его Величество проявил к вам милость, — снова после длинной паузы продолжил тот, — вы сейчас живы только благодаря ей. Вы часть королевского дома, и вас готовы простить. Вы должны понимать свою удачу.
Анри едва заметно усмехнулся и пожал плечами:
— Его Величество вполне мог приберечь свою милость для кого-нибудь другого.
— Не дерзите, сын мой! — Карл де Бурбон резко повысил голос: — Подумайте еще раз! Ошибка, которую вы сейчас совершаете, может стоить вам жизни! Все, что от вас требуется — это согласие вернуться в лоно истинной веры. Король не желает вам смерти!
— Правда? — Конде приподнял брови в наигранном изумлении, — мне показалось, он был весьма разочарован своим… промахом.
— Не гневите Бога, сын мой! — кардинал вскочил с кресла, нависнув над все также сидящем на полу Конде, — Господь спас вашу жизнь в тот день! Так склонитесь перед его милостью и милостью вашего короля!
Анри нехотя поднялся, выпрямившись во весь рост и оказавшись все же выше своего дяди. Швейцарцы, исполнявшие роль телохранителей Карла де Бурбона, одновременно оба сделали шаг вперед, угрожающе наклонив алебарды. А кардинал, напротив, отступил назад на шаг и снова бухнулся в жалобно скрипнувшее кресло.
— Я не отношусь к вашей пастве и не сын вам. Не называйте меня так, монсеньор кардинал, — ровным голосом проговорил Конде, — королю можете передать, что своего решения я не изменю. Пусть он вспомнит, что сказал ему шевалье де Телиньи перед смертью, и больше не отправляет ко мне вас с глупыми предложениями и угрозами. Я не боюсь ни суда, ни эшафота, ни смерти, ни позора. И очень жалею, что его Величеству не хватило духу выстрелить второй раз. Не знаю, почему вы или король, а, может быть, королева-мать думаете, что я изменю свое решение. Но мне интересно, вы… вы сами, когда согласились обвенчать Генриха и Маргариту, протестантского короля и принцессу католичку, вы знали, что готовят Валуа и Гизы вашим же родичам? Знали, чем это все закончится?
Хоть между ним и кардиналом де Бурбоном сейчас стояли швейцарцы, лицо последнего превратилось в застывшую маску, а в глазах промелькнул ужас, старательно подавляемый, но явно живущий и гложущий его изнутри.
Спустя мгновение Карл де Бурбон взял себя в руки, снова поднялся, делая это таким с достоинством, какое ему позволил его возраст. Однако от Анри не ускользнуло, как раскраснелась шея кардинала, и что лоб его покрылся бисеринками пота, а руки едва заметно подрагивают.
— Все, что было совершено, — произнес кардинал, — было угодно Богу. И тому есть множество подтверждений. Я, а вместе со мной вся католическая церковь, чисты перед Господом. Как и король, нашедший в себе силы бороться с ересью и…
— Продолжайте верить в это, монсеньор, — перебил его Анри, — вас ведь до смерти пугает, что это может быть совсем не так.
Карл де Бурбон дернулся, как от удара, но не позволил себе отвечать на эти слова. Уже отвернувшись от Конде и направившись к двери он произнес, явно очень стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Ваши слова и ваше решение будут переданы королю.
Его красное одеяние колыхнулось, как будто выразив презрение своего хозяина к собеседнику.
— Не забудьте поторопить Его Величество с назначением даты суда, — сказал ему вслед Анри, — сомневаюсь, что найдется что-то, ради чего я приму его милость.
Кардинал де Бурбон архиепископ Руанский остановился около уже открывающейся дверью, повернулся и кинул на него странный взгляд:
— Вы ожидаете, что будет суд? Что ж, безусловно. И это его Величеству я тоже передам.
Глава 2
Царившие в гостиной у Маргариты Валуа суета и веселье совсем не походили на то полусонное и мрачное марево, в котором пребывал Лувр и королевский двор в последние полтора месяца.
Карл предпочел на время осенней охоты перебраться в Фонтенбло, полностью оставив все дела своей матушке. Это ознаменовало окончание ссоры между ними, возникшей после Варфоломеевской ночи, когда король избегал находиться с Екатериной Медичи в одной комнате, и говорил с ней лишь в самых крайних случаях, сквозь зубы.
Но внезапные подозрения, что в Лувре, при дворе, а возможно прямо среди людей короля, затесался шпион Рейнского Пфальцграфа Иоганна-Казимира, встряхнули двор, и вынудили Карла вновь прислушиваться к матери. Екатерина предоставила своему сыну бесспорные доказательства присутствия этого шпиона, а король, почувствовавший насколько все серьезно (ещё живы были в его памяти времена, когда этот постоянный союзник Людовика Конде угрожал северо-востоку Франции и поддерживал протестантов, чем мог: деньгами, оружием, наемными войсками), возложил на герцога де Невера и верного ему секретаря маркиза де Вильруа миссию по расследованию этого дела. И теперь те планомерно перетряхивали и проверяли все возможные зацепки, чтобы найти хоть что-то, что могло указать на личность того, кто передает сведения Пфальцграфу, предварительно заключив официального посланника Иоганна-Казимира в предоставленном ему особняке под домашний арест. Слишком уж подозрительна показалась Екатерине осведомленность Пфальцграфа в делах французского королевства.
От этого атмосфера в стенах королевского дворца менялась от просто серой и сонной до настороженно мрачной.
Марию Клевскую эта история волновала лишь по одной причине. Не окажется ли она под подозрением в связи с тем, что является женой нынешнего принца Конде. Хоть она ни разу не слышала, чтобы ее муж имел дело с Иоганном-Казимиром. Скорее, он сторонился этого союзника, хотя сам Пфальцграф пытался наладить с ним дела после смерти Людовика Конде. Но Анри слишком хорошо помнил, во что обходилась помощь этого человека протестантской партии.
И все же Мария переживала. Ее хоть и приняли при дворе, но многие мысли тревожили ее, не давая покоя.
В ту злополучную ночь она была в гостях у сестры в Отеле де Невер и слышала только шум, доносившийся с улиц, видела, как усилили охрану особняка, как тревожно переговаривалась Анриетта с людьми своего мужа, но вообще не представляла, что происходит. Лишь на следующий день Людовико Гонзага герцог де Невер явился домой и сообщил о заговоре, в котором оказались замешаны все высокопоставленные дворяне-протестанты, и о том, как этот заговор был раскрыт, но заговорщиков было слишком много, чтобы подвергнуть их аресту и суду…
Мария тогда слушала его с ужасом и отчаянием. Адмирал де Колиньи, Генрих Наваррский, ее муж, герцог де Марсийак, граф де Монтгомери… все были замешаны, и в их вине не приходилось сомневаться. Она и сама находила подтверждения в мелочах. Эти переговоры наедине, которые устраивали ее супруг с шевалье де Телиньи и де Сэем. Его постоянное отсутствие и стремление быть незамеченным. Говорили, что перед той ночью, когда король решился предотвратить заговор, уничтожив всех интриганов одним ударом, Конде больше суток отсутствовал в Лувре.
Она готова была просить прощения у короля, королевы-матери, герцога Анжуйского, даже у семей своих сестер и за свою глупость, и за свое неведение. Но Анриетта успокоила ее, сказав, что Марию никто ни в чем не винит, а кроме того, герцог Анжуйский заступился за нее перед Карлом и Екатериной, и таким образом с нее сняты любые подозрения в причастности к заговору. Но в то же время старшая сестра высказывалась против того, чтобы принцесса Конде сразу вернулась в Лувр. Пусть пройдет немного времени и все уляжется.