Анна Миолай – Война в наследство. Часть 2 (страница 2)

Наваррская королева сумела преподнести смерть Людовика Конде, как мученическую. И это, несмотря на все его выходки, вдохновило протестантские войска на несколько крупных побед подряд, одной из самых значимых была при Ла-Рош-л’Абей.

Но спустя всего пару месяцев умер Франсуа д’Андело. Поговаривали, что его отравили. Следов этого не нашел даже лекарь Колиньи. А адмирал сам все чаще стал задумываться о бессмысленности этой войны. Давно уже были мертвы Франсуа де Гиз и маршал Анн де Монморанси. И об истинной чисто политической причине, повлекшей за собой затянувшийся на десятилетия конфликт, никто уже толком не помнил. Религия, когда-то ставшая предлогом, заняла место причины.

А поражение под Монконтуром заставило Колиньи окончательно усомниться в правильности избранного им пути. В тот день из-за собственной безбашенности и опрометчивости едва не погиб Генрих Наваррский, а поражение едва не превратилось в катастрофу для протестантской партии. Не превратилось…

Но и Колиньи и наваррская королева одновременно пришли к выводу, что партия потеряла слишком много, чтобы продолжать эту войну.

Почему Анри сейчас вспомнил о том дне в Конде-ан-Бри и последующих событиях? Не потому ли, что он, понимая, в общем-то, что война бессмысленна, никак не мог принять и этот мир? Испытывал к нему внутреннее сопротивление. Но смирился, в конце концов, потому что человек, которому он безраздельно доверял, уверенно сказал, что так надо.

К чему их, в конечном счете, привела эта уверенность?

Колиньи мертв, Марсийак мертв…

Анри остановил себя в очередной раз, понимая, что сейчас снова начнет перечислять имена погибших.

Оставалась слабая надежда, что удалось спастись Монтгомери, может быть, кому-то еще вместе с ним. Но судя по тому, что творилось во внутреннем дворе Лувра, выживших в ту ночь очень немного.

Головная боль отпустила, чтобы он мог что-то соображать, только к концу следующего за ночью Святого Варфоломея дня. Вернее даже, он просто привык к ней настолько, чтобы попробовать не обращать на нее внимание.

Анри еще раз осмотрел комнату, в которой находился. Два кресла с почерневшей от времени и треснувшей обивкой, сквозь которую проглядывала какая-то труха непонятного цвета, тяжелый дубовый стол в центре, расползающийся, сгнивший от сырости и древности ковер на полу, когда-то возможно бывший дорогим и даже вероятно привезенный откуда-нибудь с востока. Сейчас он был похож на бурую распустившуюся тряпку, с едва заметным еще узором. Две почти стертые фрески на стенах с двух сторон от окованной железом двери. Пустой дверной проем, за которым было еще одна совсем маленькая комната без окон, темная и пахнущая затхлостью и плесенью. Единственным предметом мебели там была кровать.

К узкому забранному решеткой окну подходить пока Конде не решился. Перед глазами все еще стояли сложенные у стены тела людей, каждого из которых он знал в лицо и по имени.

Здесь было одновременно сыро и душно. Окно не открывалось.

Анри стянул с себя колет и обнаружил, что его рубашка вся в бурых пятнах чужой крови. Колет тоже был в ней, но на черном кровь почти не заметна, лишь, высыхая, дубеет ткань.

Мягко ударившись о бурый ковер, выпали на пол два предмета: бархатный чехол с картами, принадлежавший раньше Никола Бреу и перстень герцога Анжуйского.

Анри рассеянно поднял и то и другое и положил на стол. И тут только увидел, что кто-то заходил в комнату уже после того, как его здесь заперли. На столе стоял поднос с какой-то едой, кувшин, в котором оказалась вода. И ни одного столового прибора.

Воды хватило только на то, чтобы как-то смочить лицо и руки. В тот момент больше, чем пить, ему очень хотелось смыть с себя предыдущую ночь, хотя бы частично. Стоило лишь допустить отголосок мысли о ней, как тут же в памяти всплывал Антуан де Клермон, истекающий кровью на лестнице, Шарль де Телиньи, пытающийся достучаться до сознания обезумевшего короля, Никола Бреу, которого он не смог защитить, и не может теперь похоронить… и остальные, те, кого он видел в ту ночь, и те, кто по его стойкому убеждению точно погиб в Лувре или особняке на улице Бетизи: Луи де Фавве, Рене де Сэй, Жак де Ла Форс, Арно де Кавань, Шарль де Кельнек…

Уже спустя каких-то десять минут он горько пожалел о том, что так неразумно израсходовал всю воду. Стоило ему окончательно взять себя в руки, в духоте запертой комнаты жутко захотелось пить. Голода он не чувствовал, хотя последний раз что-то ел больше полутора суток назад.

Ещё через какое-то время, может быть, прошел час или два, он был готов уже просить о глотке воды. Это заставило его подойти к двери и попробовать докричаться или достучаться до кого-нибудь по ту сторону. Но ему никто не ответил, и никаких звуков он не услышал. Анри даже показалось, что там, в коридоре, никого нет. Но что толку, если у него нет даже ножа, а дверь, скорее всего, с той стороны заперта на засов или подвесной замок.

В итоге, прежде чем о нем кто-то вспомнил, ждать пришлось до утра следующего дня. Тогда, через пару часов после рассвета за дверью послышались шаги и голоса, несколько раз щелкнул ключ в замке, раздался характерный звон, снова два щелчка, дверь открылась, и в комнату вошел лакей в сопровождении пяти швейцарцев. Двое сразу стали у двери, двое — перед Конде, давая своим видом понять, что не дадут ему пройти к выходу. Лакей поставил на стол поднос снова с какой-то едой и такой же кувшин воды.

Конде попытался с ним заговорить, попробовал что-то спросить у солдат, но ответом ему было только молчание. Лакей бросил на него быстрый взгляд и спешно покинул комнату, за ним ушли и швейцарцы, снова заперев дверь на два замка.

И снова в кувшине едва было на пару стаканов воды, а к еде не прилагалось никаких приборов.

“И чем это существенно отличается от Бастилии?” — подумал Конде: “Разве что видом из окна…”

Он отпил несколько глотков. Вода показалась ему такой же затхлой и несвежей, как и весь Лувр. Анри заставил себя поесть, хоть, как и день назад, не ощущал голода. Запоздало ему подумалось, что его могут и отравить здесь. Правда, особого впечатления эта мысль не произвела. Какая к черту разница, убьют его с помощью яда или все же будет какое-то подобие суда и эшафот?

Так продолжалось почти неделю: целый день и ночь в душной комнате, бряцание ключа за дверью, металлический лязг отпираемых замков, лакей с подносом и солдаты, не отвечающие ни на какие вопросы и не заговаривающие с ним. Они ни разу не тронули перстень, который Анри как положил на стол, так и не прикоснулся к нему за эти дни, испытывая непонятную брезгливость по отношению к этой вещи.

А единственное, чем он мог занять себя — это разглядыванием карт, то и дело замирая, когда в руках оказывался король мечей, так похожий на Гаспара де Колиньи. Анри находил схожесть с известными ему людьми и среди других карт. Королева мечей напоминала Жанну д’Альбре, а рыцарь жезлов — герцога Анжуйского. Он видел сходство и среди других изображений. Но с ними Анри было не о чем говорить, в отличие от адмирала. И он раз за разом, глядя на карту, прокручивал в голове, что сказал бы Колиньи при встрече, которая никогда больше не произойдет.

Так миновала суббота двадцать шестого августа. На этот день когда-то, теперь казалось очень давно, было назначено собрание Большого Совета, чтобы окончательно принять проект Колиньи по военной кампании во Фландрии. Анри еще помнил, как ставил себе эту дату, как некую веху, до которой нужно дожить. Ну что ж, он дожил…

Прежде чем пришел кто-то, наконец, заговоривший с ним, прошло еще несколько дней. Он уже решил, что о нем просто-напросто забыли.

Если Конде и был изумлен приходу именно этого человека, то где-то очень глубоко внутри. Спустя два дня после событий ночи с двадцать третьего на двадцать четвертое августа он впал в состояние апатии, когда он, казалось, просто разучился чему-то удивляться, на что-то злиться или вообще испытать какие-то чувства, кроме бесконечной усталости и глухого отчаяния.

Зашедшим к нему в сопровождении все тех же четверых швейцарцев был архиепископ Руанский кардинал Карл де Бурбон. Его алое одеяние показалось на фоне серых обшарпанных стен комнаты каким-то неуместно ярким и торжественным.

Анри безучастно смотрел, как монсеньор архиепископ ищет место, выбирая из двух кресел со сгнившей и треснувшей обивкой, на какое усадить свою священную особу, морщится, вдыхая запахи, наполнявшие комнату, жестом приказывает швейцарцам стать за его спиной.

Сам Конде находил, что сидеть на этих креслах как минимум неприятно, предпочитая оставаться на полу, усевшись на колет и привалившись спиной к стене прямо под окном. Он даже не подумал подниматься, дабы поприветствовать своего старшего родственника и духовное лицо, лишь на мгновение перестав тасовать карты.

Кардинал де Бурбон был высок, почти также как Анри, с вытянутым сухим лицом, на котором угадывалось сходство с его братьями, Антуаном, бывшим королем-консортом Наварры, и Людовиком, первым принцем Конде. [1]

Но при этом отсутствовала живость мимики. А полный ощущения собственной значимости взгляд мутных, слишком светлых глаз, скользил словно по поверхности, никогда не останавливаясь.

— Кажется, — начал вошедший без приветствий, вытягивая вперед руку, на одном из скрюченных пальцев которой блеснул кардинальский перстень, — вас не учили простым правилам этикета, сын мой.