Анна Миолай – Последние дни Эльлисара (страница 8)

Линта’эл бесшумно поднялся, еще раз скользнув взглядом по собранию, и тихонько покинул галерею. Он спустился к массивным дверям зала, прячась в тени высокой арки. Здесь он не пропустит выхода Калиада и, может быть, наконец, поймет, что творится у брата на душе.

Фэйри расходились один за другим. Кто-то переговаривался вполголоса, кто-то молчал. Линта’эл ждал, затаившись у стены возле массивных дверей зала.

Калиад’эл всегда покидал эти собрания последним, оставляя возможность вассалам и фэйри своего Двора обратиться к нему с отдельным вопросом или просьбой.

Файрин вышел в сопровождении Вальтар’эла, но младшего брата заметил сразу. И взглядом он показал, что понял его без слов.

— Решение еще не принято, — коротко сказал Калиад.

Линта’эл качнул головой, давая понять, что хочет того самого разговора, ради которого файрин покидает зал совета последним.

Вальтар на миг задержался, потом, кивнув, ушел, оставив братьев наедине.

— Ты все равно думаешь о войне, да? — спросил он.

На этот раз промолчал Калиад’эл.

— Сиан’эл вчера приходил в лазарет, в зал санктуария. Он… — Линта’эл умолк, не понимая, стоит ли говорить о том, что сделал молодой фэйри Льда. — Что с ним будет?

— Он все еще в Ноктюрнисе? — кажется, Калиада это даже немного изумило, и, дождавшись подтверждения кивком, ответил: — останется пока здесь. Ему ничего не грозит. Никто его не тронет. Я об этом позабочусь.

— Хорошо. Кажется, он… сожалеет, — Линта’эл вздохнул, — если для тебя это что-то значит, я не хочу войны. Понимаю, Двор Льда заслужил суровой кары. Но… не надо. Это… как бесконечный круг… Мы отомстим им, Двор Зимы отомстит нам…

— Я тоже не хочу, — Калиад произнес это тихо, — но все намного сложнее, чем наши личные желания.

— Чушь! — Линта’эл вскинулся, устремив на брата яростный взгляд. — Все это чушь! Мы уничтожим Двор Льда, Двор Зимы потребует возмездия. Кто падет от их руки? А что с Дворами Дня и Осени? Они останутся в стороне? А мертвые земли и шайсары? Все, что я помню — мы лишь можем замедлить их наступление кристаллами санктуария. Но нам все равно приходится отступать. А дальше? Останется горстка фэйри и клочок живой земли, как долина Трех Лун, где выживали Звезды! И что будет тогда?

Он замолчал, опуская взгляд. Калиад смотрел на него, долго и печально, но не нашел, что ответить. Файрину было странно слышать правду от подростка. А Линта’эл, сказав, что думает, внезапно ощутил почти физическую боль. За них обоих.

Совет собирался еще дважды. Но решение так и не было принято. Линта’эл не пытался снова проникнуть на галерею — в этом уже не было нужды. И так было ясно, о чем говорят за закрытыми дверями. Слова, произнесенные тогда, в первый день, пустили корни. Разговоры о возмездии, о необходимости наказания Двора Льда теперь звучали громче, увереннее и за стенами зала совета.

Варго’эл больше не появлялся на совете. Несмотря на свой статус файрина Двора Звезд, он отстранился, его молчание стало словно немым укором для остальных. Он появлялся в лазарете или оставался в отданных ему в Ноктюрнисе покоях, избегая встреч и разговоров. Его позиция и поведение оставались непонятными большинству. Его самого и его слова на первом собрании обсуждали. Но этого было слишком мало, чтобы пустить какие-то слухи, развить из этого нечто.

А тем временем все больше фэйри из Двора Звезд возвращались к жизни. И многие из них позволяли себе рассказать больше о тех ужасах, что им пришлось пережить в долине, окруженной горами.

Все, что рассказала Линта’элу Селиан’айт, обрастало новыми подробностями. Разрушенные кристаллы санктуария и фэйри, погибшие на сторожевых башнях в попытке сдержать полчища шайсаров — все это не могло быть простым совпадением. Продуманный, хладнокровно воплощенный план — вот чем это все было.

Линта’эл слушал обрывки разговоров в коридорах, видел выражения лиц, ощущал нарастающий гнев окружающих его фэйри.

И все яснее он понимал: его голос ничего не значит. Он был просто мальчишкой. Пусть даже признанным целителем. Но не тем, кто может изменить решение Двора. Он сумел донести свою позицию до Калиад’эла. И брат его понял. Но решение будет принимать файрин.

Работа в лазарете постепенно сходила на нет. Те, кто еще недавно находился между жизнью и смертью, теперь поднимались на ноги, сами просили у целителей простейшие поручения, старались вернуть себе контроль над телом, над магией, над собой. Осталась лишь одна закрытая дверь. За ней все еще лежал последний из пострадавших — Сэлэми’эл.

Линт лишь раз позволил себе задать вопрос. Дэрин’эл тогда ответил пространно, но он навсегда запомнил этот ответ и все так же верил в его истинность:

— Надежда есть всегда, пока жив тот, кому она так нужна.

Линт приходил каждое утро. Это просто вошло в привычку. Если его помощь была не нужна, шел искать Дэрин’эла. И тот нагружал его заданиями — то по теории магических узоров, то по свойствам плетений, то заставляя изучать анатомию и известные, описанные болезни, не связанные с повреждением магической ткани, все больше и больше погружая в искусство исцеления Двора Ночи.

Учиться Линта’элу нравилось. Тем более после того, как было признано его право открыто изучать сложные структуры и плетения. С этим приходили сразу два противоречивых чувства: он ощущал, как быстро растет, и как много еще не знает. Понял, какие ошибки совершал, когда самостоятельно пытался тайком повторить какие-то плетения по найденным схемам. Где-то нашел верный путь, где-то же наоборот, запутался окончательно.

Ему хотелось большего: понять принципы магии других Великих Дворов. Ему казалось, что там где-то скрыто нечто, способное даже остановить разрушение их мира. Или что-то еще, связанное с судьбой фэйри… И признаваться в этом своем чувстве открыто он не хотел. Спишут на юношеский максимализм, посмеются…

К тому же, ему самому хотелось верить, что это то самое чувство Истока, когда он направляет тебя самого, делая инструментом, и оно сдвинет все на нужный ему путь.

Линта’эл погрузился с головой в настоящую учебу, забросив все свои прежние занятия, практически забыв о праздном шатании по Ноктюрнису и делах, что занимали его прежде. Официальное разрешение Калиада не брать в руки оружия, заниматься магией и наукой, позволило ему больше не прятаться в пыльных закоулках библиотеки, напрямую задавать вопросы и просить совета.

А это освободило и некоторых других от того, чтобы хоть иногда присматривать за юным братом файрина.

Вот только Линт сам обнаружил, что кое о чем позабыл совершенно зря.

И лишь когда увидел однажды Шеолан’эла в компании Алин’юйт, неспешно прогуливающегося с ней по дорожкам сада, неприятное предчувствие кольнуло его изнутри. И снова пришла мысль: имеет ли он право вмешиваться и стоит ли? Разница в возрасте с Шеолом в тот момент казалась ему огромной. Стоит ли говорить ему о том, давнем разговоре сестры с кузеном из Двора Льда?

Он подождал, пока Шеол не проводил Алин к переходу в ее покои и не остался один с мечтательным блеском в глазах и легкой улыбкой на устах, так не свойственными фэйри Тени.

Тогда Линт вышел и неуверенно приблизился. Шеол обернулся. Благостное выражение не покинуло его лица.

— Ты был с Алин, — начал Линта’эл. — Я… хотел кое о чем предупредить…

Шеол посерьезнел, покачал головой и не дал ему договорить.

— То, что произошло со Звездами, многих изменило, — сказал он спокойно. — И Алин тоже. Твоя сестра уже не та, что раньше. Мы говорили с ней о многом. Просто поверь.

Линта’эл замер. Он хотел возразить, напомнить, какой она была, рассказать о том, как отзывалась о Шеоле, о ее словах о коллекции.

Но не смог. Все вдруг показалось не таким однозначным. Перед глазами возник Сиан’эл, заносчивый и гордый, а потом он же в зале санктуария у лазарета.

Алин… могла же она тоже измениться? Что-то понять?

— Я… — он запнулся, — просто прошу тебя, доверяй своей способности анализировать. Твоя магия…

— Линта’эл, — Шеол заговорил серьезно и веско, — я никогда не оскорблю рэйн Алин’юйт подобным недоверием!

Линт ничего не ответил и ушел тогда с ощущением странной неловкости. Он понятия не имел, что именно за чувство растет в нем, когда он смотрит на Шеола рядом с Алин. В пятнадцать лет он и понятия не имел, что такое влюбленность. Как можно идеализировать другого, не замечая в нем изъянов и недостатков.

Линта’эл все чаще не мог уснуть. Лежал в темноте, глядя в потолок, слушая, как за окнами шелестит ветер, поют ночные птицы. К Ноктюрнису подбиралась осень.

Мысли возвращались к сказанному на подслушанном им собрании, к словам Варго, к тому, как мало осталось Дворов...

И когда становилось совсем невыносимо, он вставал и не зажигая света, чтобы никого не разбудить, пробирался по коридорам дворца, спускался вниз.

Старый, огромный то ли сад, то ли почти что лес, окружавший резиденцию Двора Ночи, успокаивал.

Так было и в ту ночь. Он вышел на узкую тропу, усыпанную уже опадающими листьями, и пошел вперед. Серениад медленно поднимался над Ноктюрнисом, делая ночь светлее, но в то же время обнажая глубокий шрам, что черной трещиной прорезал его белое тело. Почти сто пятьдесят лет назад файрин Двора Лета в попытке доказать всем свое величие и тем самым остановить всех конфликтующих с его Двором, то ли ошибся, направив Проклятье Пропасти в небо, то ли ему попытались помешать, изменив направление магии. Пропасть ударила по Серениаду, чего не ожидал никто. Несколько лет подряд верный спутник Эльлисара ронял на его поверхность горящие каменные глыбы, уничтожая жизнь и магическую ткань на огромных территориях. Сейчас же он демонстрировал свое увечье каждую ночь, как упрек тем, кто был ответственен за его боль.