Анна Миолай – Последние дни Эльлисара (страница 2)

— На север, к границе, — ответил Шеол после короткой паузы. — Взял отряд и отправился проверить дозорные башни. С одной из них передали, что видели что-то странное в мертвых землях.

— Странное в мертвых землях? Что там может быть, кроме шайсаров? — Линта’эл недоуменно воззрился на него.

Шеол качнул головой. Он не знал ответа.

Мертвыми землями называли теперь бесплодные просторы, которые, словно язвы, покрывали пятнами весь Эльлисар. Там не росли цветы. Не пели птицы. Погибли деревья. Исчезли животные. Само пребывание там было небезопасным. Капля за каплей сама земля теперь вытягивала жизнь из любого, кто оказывался в ее власти.

Магическая ткань мира здесь угасла, и ее нити больше не наполнялись живой энергией.

А когда на небе появлялся погасший навсегда Иль-Серениад, единственными, кто все еще бродил по опустошенным землям, были шайсары — не живые, но и не мертвые.

На севере владений Двора Ночи и его вассалов простиралась такая вот бесплодная огромная территория, отделяющая теперь их от земель Двора Зимы. Прежде там были города и резиденция Двора Звезд, одного из семи Блистательных, подчиняющихся Ночи.

Все случилось двенадцать лет назад. Двор Льда и Двор Звезд вступили в конфликт. За что? Почему? Иногда Шеолан’элу, с его склонностью к рациональному и логичному, казалось, что все эти войны с самого начала не имели никакого смысла. Каждая ситуация могла быть разрешена. Однако Тени не хватало чего-то, чтобы понять, как именно. Он мог выслушать речи одних и других, понять, кто говорит правду, а кто откровенно лжет. Но это часто никак не помогало в том, чтобы понять, как выйти из положений и не устроить очередной стычки, заканчивающейся кровопролитием.

Тут же он не мог даже вспомнить причину.

О том, что происходит Великие Дворы Ночи и Зимы узнали слишком поздно. Двор Звезд был истреблен. Его территорию и частично территорию Двора Льда поглотили мертвые земли.

На тот момент Калиад’эл был файрином Двора Ночи неполных два года. И перед ним стоял выбор: отомстить за вассала, тем более что это был удар по самому Двору Ночи, или поступить разумно.

И хоть в тот момент многие фэйри критиковали его решение (Звезды были не просто вассалами, Ночь связывали с ними и родственные узы), Шеол, зная все нюансы и сложности, с которыми столкнулся файрин, полностью поддерживал Калиад’эла в его решении.

Двор Зимы, на удивление, также согласился на переговоры. А Двор Льда получил наказание, достаточно тяжелое, но не жестокое, по меркам Черной эпохи, в которую им всем пришлось жить.

— Надеюсь, это не какая-то провокация Двора Льда, — пробормотал Линта’эл, как бы озвучивая общую догадку.

— Сейчас с их стороны это было бы крайне неразумно, — покачал головой Шеол, — сын их файрина, Сиан’эл, гостит в Ноктюрнисе.

Линта’эл родился в Черную эпоху, когда мир фэйри давно перестал быть единым, и за каждым Двором тянулся длинный кровавый след. Он не знал иного времени, не видел расцвета Эльлисара. Зато достаточно прочитал о Белой эпохе в книгах, собранных в Ноктюрнисе, чтобы понимать, как сильно изменился их народ, и как мало осталось от того, чем они когда-то были.

Его самого бедствия Черной эпохи пока обходили стороной. И он осознавал, что относительно спокойное детство — не более чем благосклонность Истока, что ему просто повезло быть частью самого могущественного из оставшихся Великих Дворов.

Иной раз, погружаясь в тексты, написанные до первых войн и Проклятий, Линта’эл ощущал бессильный гнев, направленный неизвестно на кого. То ли на файрина Двора Лета, жившего две сотни лет назад, с которого, как считали многие, началась Черная эпоха. То ли на всех вместе взятых файринов, правящих теперь, за то, что они не могли это все остановить. То ли на себя самого за то, что не может принять этот мир таким, какой он есть — наполненный смертью, болью, шайсарами и Проклятьями.

Эти мысли он сначала выплескивал на старших, на своих наставников и на брата. Но никто не мог ему внятно ответить, почему мир стал таким.

О своем одиночестве Линта’эл задумывался редко. Он не знал своей матери, говорили, что она умерла через месяц после его появления на свет и принадлежала к Двору Тени. Отца, прежнего файрина Двора Ночи, он помнил смутно. Только высокую фигуру, сердитый взгляд, который, кстати, унаследовал его брат, Калиад’эл, и имя. Но разве по всему этому можно скучать?

Не знал он и каково это — расти среди ровесников, спорить, делить радости, учиться вместе, шалить. Может быть, поэтому чисто детские проказы были ему чужды. Какой от них толк, если не с кем посмеяться, а потом вспоминать наказание?

Только вот, когда он научился плести чары и разбирать схемы плетения, даже самые странные и неразборчивые, по старым книгам, он иногда переступал за рамки дозволенного.

Но он хотел понимать. Разбирать узоры старых плетений, распутывать забытые структуры заклинаний, искать то, что считалось утраченным. В этом было что-то упрямо личное. Как будто, погружаясь в древние книги, он пытался на ощупь вернуться в Белую эпоху. Многим он и казался пришедшим из тех времен. И нередко даже Калиад’эл пытался понять, чью душу вернул им Исток, о котором фэйри в последние десятилетия вспоминали все меньше и меньше.

Линта’эла одинаково приводили в ужас судьба Великого Двора Сумерек, уничтоженного Проклятьем Пропасти силами трех других Великих Дворов, и то, что случилось в его детстве с Двором Звезд. И он просто не понимал, почему многие фэйри старшего поколения продолжают стремиться к тому, чтобы отомстить, развязать конфликт, пролить чью-то кровь.

Но на этот вопрос не получал четкого ответа. Ему пытались рассказать о том, с чего все началось, почему одни пытаются мстить другим, почему кто-то считает, что другой заслуживает смерти. На все это Линта’эл задавал всего один вопрос: а что будет, когда все отомстят друг другу?

Позже он научился молчать, пытаясь самостоятельно разобраться и найти ответы. Но ответы попадались ему лишь на его вопросы о магии. И она стала в итоге его страстью и целью, почти что превращаясь в самоцель.

А Калиад’эл пытался заставить его соответствовать миру, в котором он жить не хотел.

Тем удивительнее было, что общий язык он нашел с Шеолан’элом из Двора Тени, верным файрину Двора Ночи до последней капли крови, готовым подчиняться любым его приказам.

Однажды, на заре Черной эпохи, Двор Тени, не Великий, а лишь Блистательный, остался без защиты сюзерена. И долгие годы был мишенью для других Дворов по разным причинам, пока однажды ставший файрином Великого Двора Ночи рэйн Калиад’эл не совершил то, чего до него не делал никто. Он предложил осиротевшему Двору Тени стать вассалом Ночи. Принял чужого Блистательного вассала под свое покровительство. Его осудили, ему заявили, что таким образом он внесет смуту и разлад среди остальных своих Блистательных Дворов, что это положит начало конца Двору Ночи. Но этого не произошло. Напротив, остальные вассалы Ночи приняли Тень. Установились со временем и дружеские, и родственные связи, как это и должно быть между вассалами одного Великого Двора. И преданность Тени была вполне заслужена.

Шеол слушал Линта… и никогда ни с кем не обсуждал его слова и мысли. Даже с самим Калиад’элом. И лишь однажды сказал, что думает, что Линта’эл прав на счет мести друг другу и Черной эпохи, и жалеет, что среди фэйри Великих Дворов так мало тех, кто задумывается о том же.

А Линта’эл, в свою очередь, никогда не позволил бы себе оскорбить хоть как-то глубоко спрятанные чувства фэйри Тени, если бы…

Если бы их объектом не была Алин’юйт…

Алин'юйт купалась в лучах всеобщего внимания, словно редкий цветок, распустившийся посреди суровых будней. Ей нравилось ощущать восхищенные взгляды. Алин'юйт не была обременена важными делами или полезными занятиями. Ей никто ничего не навязывал.

Она любила восхищение. Не показное, а тонкое, обволакивающее, как шелковый шлейф. Любила, когда на нее смотрели чуть дольше, чем нужно. Когда кто-то замолкал при ее появлении.

Как у всех фэйри Двора Ночи, включая обоих ее братьев, у Алин’ют были черные, чуть ли не отливающие синевой волосы, переливающиеся на свету антрацитовым блеском и глубокие темно-синие глаза, белая, словно мрамор, кожа. Черты лица Алин’юйт были изящнее, чем у других, словно выточенные искусным мастером: тонкие линии бровей, высокие скулы, мягкий изгиб губ. Ее грация и утонченность делали ее не просто красавицей, а истинным воплощением великолепия.

Она освоила магию Двора Ночи — с легкостью, без надрыва. Она умела врачевать: залечивала раны, снимала жар, помогала тем, кому было больно. Этого было достаточно. Никто не требовал от нее большего. Она была любимой младшей сестрой Калиад’эла. Прекрасным сокровищем Двора Ночи.

Калиад заботился о ней иначе, чем о Линта’эле. С ним он был требовательным, строгим, временами жестким. С Алин — мягким, снисходительным. Она могла сказать что угодно, совершить глупость, забыть об обещании. И все это легко прощалось. Не потому что он был слеп. А потому что не мог всерьез ее наказать или отругать.

Линт не завидовал и не чувствовал обиды. Он просто не мог понять ее образ жизни, ее стремление к внешней мишуре и отсутствие глубоких интересов. В его глазах ее существование казалось каким-то необъяснимым исключением из суровых правил их времени, словно яркая бабочка, беспечно порхающая над полем битвы. Он не осуждал ее, но между ними была пропасть. Она жила в мире, где восхищение было целью. Он — в мире, где каждая крупица смысла стоила ночей без сна. И эти два мира редко пересекались.