Анна Миолай – Перекрестки судеб (страница 7)

А Тара заметила быстрое движение, которым Сальт что-то вытащил из-под туники и бросил в кучу вещей. Дернулся было, но, поняв, что опоздал, снова замер черноволосый фэйри.

– ААА! Я же говорил! – заголосил Сальт.

– Ты же сам только что... – Лайрин'айт задохнулась от негодования.

– Он же... Вы же видели! – Дарвайн'эл также выглядел возмущенным до глубины души, – Вы же сами все видели!

– Это мой кошель! В его вещах! Смотрите! – не унимался Сальт.

Люди вокруг загалдели. Кто-то говорил, что видел, как Сальт подкинул кошель. Кто-то уверял, что кошель выпал из фэйрийской сумки. Раздались крики:

– Вор! Фэйри – вор! Они все воры!

Тара выругалась про себя. Уж к чему она не была готова, так это к тому, что может оказаться в такой ситуации.

Между тем спешившиеся люди барона окружили Дарвайн'эла, тот беспомощно посмотрел на Тару, и не думая сопротивляться.

– Дар! – закричала Лайрин, – Не трогайте его.

Тара схватила ее, не дав побежать к брату.

Фэйри и не думали драться. Даже не попробовали. И оправдываться Дарвайн'эл тоже не стал. Лишь оглядывался растерянно на людей, окруживших его. Совсем не так ведут себя воры.

С фэйри как будто все было не так. Словно в том переулке, в Лекснхарпе, этот незнакомец не предупредил, а накликал на них беду.

Где он, кстати?

Тара оглядела толпу. Черноволосого фэйри нигде не было. Как и его вещей, которые он вывалил под ноги констеблю. Она не заметила, ни как он собирал свои вещи, ни куда ушел. Но это было сейчас и неважно.

– Дарвайн'эл! – крикнула она, стараясь перекрыть гомон толпы и одновременно удержать Лайрин'айт, испуганную и возмущенную. Неизвестно ещё, чего в ней было больше.

– Дарвайн'эл!

На второй раз он повернулся к ней, уже со связанными руками, второй конец веревки уже привязывали к седлу констебля.

– Ничего не говори и не предпринимай. Будет суд. Дождись суда.

Тара. Глава 3, в которой мы узнаем, сколько стоит жизнь фэйри

– Они же разберутся на суде? Дара ведь оправдают? Они там поймут, что все это вранье? – Лайрин’айт задавала эти вопросы уже раз пятый.

Тара успокаивала ее, как могла, но в соответствии с ее собственными убеждениями ложную надежду давать было нельзя, никому и никогда. А потому, по всей видимости, все ее заверения звучали неубедительно. Правда, даже если все пойдет по самому плохому сценарию, была одна лазейка, которой можно было воспользоваться. Мысль пришла Таре после обдумывания ситуации в течение того времени, как они с Лайрин’айт искали постоялый двор, а потом ратушу. Затем они узнавали, где и когда состоится судилище, будут ли на нем судить взятого под стражу сегодня у городских ворот фэйри, и какую пошлину надо заплатить, чтобы их на этот суд пустили.

Тара знала, что будет. Примерно представляла, какое наказание ожидает Дарвайн’эла от самого хорошего, если так можно сказать, варианта, до самого плохого. О помиловании или оправдании и речи не пойдет. Но об этом она, конечно, не сказала Лайрин’айт.

Надо было, чтобы за Дарвайн'эла заступился кто-то из уважаемых людей города. Что было совершенно невозможно. Есть голословное обвинение, есть те, кто подтвердят слова Сальта. Ее, Тары, слово против них ничего не значит. Она наемник, а Дарвайн'эл – ее наниматель. Так же, как и слова Лайрин'айт, его сестры.

Даже если черноволосый незнакомец вдруг решит вступиться, в чем Тара сильно сомневалась, это будет бесполезно. Он тут чужак, да еще фэйри. А, похоже, фэйри в славном городе Тирлине не жаловали.

– Лайрин'айт, я сделаю все, чтобы ему помочь.

Обещание вырвалось само собой. И нет, не то чтобы Тара не собиралась его исполнять. В тот момент, когда она задумалась о лазейке, возможности вытащить Дарвайн'эла из ситуации, в которую он попал, она уже понимала, что, действительно, сделает все, что сможет сделать.

Но также она понимала, что это будет больше, чем предполагают отношения нанимателей с наемником.

Обветшалый постоялый двор, на который пустили фэйри, находился у самых городских стен. Удивительно, что не за ними, подумалось Таре, когда она осматривала комнату, которую им предоставили, одну на двоих.

Здесь даже кроватей отдельных не было. Большая лежанка с соломенным тюфяком, поеденным крысами. А парочка серых проныр копошилась в углу комнаты, не обращая внимания на постояльцев.

Полы здесь не мыли отродясь, а окно и вовсе было просто заколочено. Видимо ставни давно отвалились, и хозяин решил простым способом избавиться от сквозняков.

Лайрин'айт немного успокоилась, услышав обещание Тары, и даже согласилась, что сейчас им надо поесть и передохнуть. Судилище начнется лишь на следующий день, в полдень. И это им еще повезло. Бывало, что брошенные в городскую тюрьму обвиняемые ждали разбирательств по нескольку недель.

Тара сходила к хозяину постоялого двора, раздобыла им с Лайрин'айт сыра и пареной репы. Удивительно, но фэйри были весьма неприхотливы в еде. И Тара все больше склонялась к мысли, что либо они не считаются аристократами в Альвхайденгарде, либо на самом деле получили очень своеобразное воспитание.

Молодые люди, даже почти подростки, какими выглядели брат и сестра, из высшего сословия, обычно вели себя заносчиво и дерзко. Фэйри же, конечно, на крестьян не тянули. Но их непосредственность совсем не клеилась с их внешним видом, одеждой, лошадьми и другими их вещами.

А еще при них не было никакого оружия. И, наверное, это было самым странным.

Даже крестьяне, которым было запрещено носить мечи, выходили из положения кто как мог: вооружались длинными ножами и топорами, а иногда превращали в оружие косы. Но совсем без ничего ходили только в городах, да и то в спокойных кварталах.

На судилище они пришли рано. До полудня было еще далеко. Однако не прогадали. Во внутреннем дворе ратуши уже собирался народ. За вход пришлось заплатить и здесь, причем почти столько же, сколько Тара отдала за них с Лайрин’айт у городских ворот.

В первую очередь она поискала знакомые лица: купеческого служку, его подпевал, возможно, и самого купца Вайшега. Но время шло, а никто из них не появлялся.

Это Таре не понравилось. Она не знала, чем это может грозить Дарвайн’элу, но почему-то ей сразу показалось, что ничем хорошим отсутствие главных обвинителей не обернется.

Внутренний двор ратуши был вымощен крупным камнем, потрескавшимся и местами покрытым мхом. Массивная дубовая дверь, окованная железом, прямо напротив прохода во двор, была пока заперта. Перед ней возвышалось кресло с высокой резной спинкой, установленное на небольшом помосте. Слева от кресла стоял длинный стол, за которым уже расположились трое судейских писарей. А справа – еще два стула, места для судейских советников, пока пустующие.

– А это для чего? – очень тихо спросила Лайрин’айт, указав чуть левее помоста с креслом судьи, на массивную клетку с железными прутьями, покрытыми рыжими пятнами ржавчины.

– Место подсудимого, – так же тихо ответила ей Тара. И почему-то то, что было, в общем-то, привычным в Хортланде, вдруг показалось ей совершенно диким по отношению к этим двоим.

– Это… железо? – снова спросила фэйри, имея в виду проржавевшие прутья.

Оставалось только кивнуть.

Вокруг всего этого по периметру двора стояли стражники в одинаковых плащах с гербами баронства – два скрещенных меча на фоне дубового листа.

Во двор все прибывали и прибывали люди. Кто-то был заинтересован в каком-либо из дел, которые собирались сегодня рассмотреть. Кто-то пришел просто поглазеть. Несколько уважаемых горожан с сопровождающей их прислугой расположились в тени, на принесенных с собой раскладных креслах.

У стены, противоположной той, у которой стояли они с Лайрин’айт, Тара заметила уже знакомого им фэйри. Он тоже бросил на нее быстрый взгляд, отступил на шаг и слился с толпой. Так, что она не могла больше отыскать его.

Один из стражников выступил вперед, подняв руку, и громко объявил:

– Судья Винкар Дас идет!

Гул в толпе мгновенно стих, массивная дверь открылась с яростным скрипом, и появился невысокий мужчина лет пятидесяти. Он был плотного телосложения, с заметно округлым животом, выделявшимся под расшитой золотом черной мантией. На его пальцах поблескивали перстни, сверкнули в свете полуденного солнца сапфировые пуговицы его одеяния. Круглый головной убор был украшен тонкими серебряными цепочками, которые слегка позвякивали с каждым шагом.

Лицо судьи, выбритое до блеска, не выражало ничего, кроме скуки. Судья неспешно преодолел расстояние от двери до кресла, с тяжелым вздохом опустился на сидение, поморщился и тут же бросил ближайшему стражнику:

– Подушку!

Ему поспешно принесли подушку, и только после этого Винкар Дас, пожевав губами, объявил:

– Начинаем рассмотрение дел. Что там у нас первое?

Из обитой железом боковой двери стражники выволокли крестьянина, лет тридцати с обветренным, изможденным лицом. Он хромал так сильно, что левую ногу почти волочил, и каждый его шаг отдавался болезненной гримасой.

Как только за ним закрылась дверь клетки для подсудимых, судья взял бумагу, поданную писарем, и лениво зачитал:

– Третьего дня крестьянин Руперт Диль не вышел на работы на баронские поля. Что скажешь в свое оправдание?

Крестьянин вцепился в решетку клетки, стараясь устоять на ногах.

– Повредил ногу, господин судья, – проговорил он с трудом. – Ходить едва могу.