Анна Миолай – Перекрестки судеб (страница 11)

Линта’эл кивнул, приложившись к кружке с кисловатым пивом, оторвался от нее, поморщился и сказал:

– К вину еще можно привыкнуть. Но пиво…

– Здесь его просто не умеют варить, – ответила Тара, наблюдая за ним.

– Почему… ты нам помог? – запнувшись, спросила Лайрин’айт.

– В самом деле, – устало проговорила Тара, – Линта’эл, то, что ты отвалил судье – это же целое состояние. Два стоуна золота…

– У людей золото и серебро имеют такое значение, – пробормотал Дарвайн’эл.

– Еще какое. Тара… я ведь правильно расслышал? Тебя зовут Тара? – черноволосый фэйри вопросительно на нее посмотрел.

– Да. Это мое имя.

– Такое простое для наемницы…

– Меня устраивает, – перебила она его, возможно, вышло немного резко.

– Зови меня Линт, – тут же сказал он, – мы не в Альвхайденгарде.

– Ой! – почему-то обрадовалась Лайрин’айт. – Меня тоже можно звать просто Лайрин. И Дара… правда? – она посмотрела на брата.

Тот кивнул.

А Тара ощутила в этот момент, словно глубоко внутри проснулось какое-то забытое чувство. Странное… и как будто оно же отдалось в ее сердце болью.

Дарвайн же вернулся к теме разговора:

– Ты не ответил. Почему решил нам помочь? Кто ты вообще такой?

Линта’эл усмехнулся.

– Да жалко стало, что из-за вас, дурачье, совсем сгинет Двор Лета. Жалко вас, убогих недорослей. Ну, и к тому же, – он снова извлек из рукава свернутую в трубочку бумагу и стукнул ей Дара по лбу, – на территории Хортланда ты теперь принадлежишь мне.

Дар насупился. Лайрин же посмотрела с укоризной:

– Мог бы просто ответить…

– Ты был в подобной ситуации, – внезапно для самой себя проговорила Тара, – только помочь было некому, ведь так?

Линт посмотрел на нее, приподняв одну бровь, принял самый, что ни на есть, серьезный вид и произнес:

– Конечно, все так и было.

– И что? – снова хором спросили Лайрин и Дар, подавшись вперед.

– Ну… меня повесили, – продолжил он все тем же серьезным с ноткой торжественности тоном. – Вот, посмотрите.

Он поднял подбородок, на шее был глубокий красно-синий то ли след, то ли шрам от веревки. Тара тихонько фыркнула, почувствовав какой-то подвох. Правда, до конца не могла понять, какой. А фэйри вытянули шеи, присматриваясь.

Линта’эл держался секунд десять, а потом просто покатился со смеху. След с его шеи мгновенно пропал. Лайрин и Дар оторопело посмотрели на него. А он заговорил сквозь смех:

– Ох… вы поверили? Вы что иллюзию не распознаете? Вот уж действительно, недоросли. Чему вас учили? Даже человек и то понял…

Лайрин, насупившись, проговорила:

– Чтоб тебя шайсары утащили ночью! И конечности твои раскидали по оврагам!

Линта’эл тут же перестал смеяться и одарил Лайрин таким взглядом, что той захотелось спрятаться под стол, а потом обратился к Таре:

– Из Тирлина надо уходить, я бы даже сказал, прямо сейчас. Но у меня нет лошади. С вашими что?

– Все три здесь в конюшне, – коротко ответила Тара. У нее, в отличие от ее нанимателей, не возникло никаких вопросов, – и есть деньги купить четвертую.

Во всяком случае, она хоть как-то сможет его таким образом отблагодарить. Странно, что он все вертит у Дара перед носом этой бумагой, а вот о золоте и долге ничего не сказал.

– Я с вами поеду. Куда там? В Лексхэйвен на Тсам-Храйдс?

Тара кивнула.

– Эй! – снова заголосила Лайрин. – Мы не звали тебя! Тара! Зачем он нам?

– Вот и закончилась благодарность Двора Лета, – заключил Линта’эл, и, проигнорировав возмущения, продолжил говорить с Тарой, – меня не надо защищать. И я неплохой лекарь. Скажем, это будет просто жест доброй воли. Как считаешь, Тара, буду я тебе полезен?

Ее губы тронула легкая улыбка:

– Если будешь защищать себя сам, это, пожалуй, компенсирует затраты на твое пропитание, Линт.

– Элин-а син'тарэл-дар, – угрюмо пробубнил Дарвайн и тут же получил звонкий подзатыльник от Линта’эла, продолжавшего широко улыбаться Таре.

Мэй. Глава 5, в которой Мэй слышит сплетни и возмущается

Бабочка с крыльями, покрытыми золотым кружевным узором, легко вспорхнула с ее ладони, закружилась над цветочным лугом, задевая тончайшие переливающиеся на солнце нити. Они натянулись, будто звенящие струны, и мир откликнулся – колосья трав наклонились, лепестки цветов шевельнулись, воздух задрожал от невидимой мелодии.

Мэй провела пальцами по ближайшей нити. Она была теплой, словно солнечный луч, и подчинялась каждому движению ее руки. Стоило чуть наклонить ее в сторону – и ветер изменил направление, унося с собой пряный запах полевых цветов. Она попробовала переплести две тончайшие нити, наблюдая, как узор на мгновение меняется, создавая новую форму – и тут же мир вокруг послушно подстроился под это изменение.

Теплый ветер запутался в ее волосах, звучала музыка – неведомая, но до боли родная. Она чувствовала, как соткан этот мир, как он дышит, как он движется. А она могла касаться его, направлять, создавать новый узор.

– Мэй Кэтрилан! – раздался издалека резкий, требовательный голос.

Мир дрогнул. Луг померк. Золотые узоры исчезли.

– Мэй Кэтрилан! – повторил голос, громче, нетерпеливее.

Мэй с усилием разлепила веки.

Раннее утро, комната на четвертом этаже в замке Эрития. Солнечные лучи пробивались сквозь тяжелые бархатные шторы.

Раздался резкий стук в дверь.

– Пора вставать! – донеслось снаружи.

Мэй села в постели. Волшебство сна не хотело отпускать. Но ей пришлось с огромным сожалением послушаться домну Сердженцию. Она и так спала сегодня непозволительно долго. Благородным девицам следует просыпаться с первыми лучами солнца, а на заре быть одетыми, умытыми и готовыми проследить за замковой кухней, чтобы господину герцогу и его людям вовремя подали завтрак.

Вдобавок Мэй была отведена роль компаньонки дочери герцога Эрития, Лайи Эрития. А, значит, она должна поспешить в покои молодой госпожи, чтобы помочь ей одеться и причесаться.

– Мэй! Сколько можно спать?!

Это уже не голос домны. Конечно же, Лайи – ранняя пташка. Она не дождалась, пока Мэй соизволит до нее доползти... Уже и одета, и умыта, и причесана без участия компаньонки.

– Я сейчас, сейчас... – протянула Мэй, выбираясь из постели и касаясь ступнями холодного камня. Она вздрогнула и поежилась. В замках всегда такой промозглый холод. Даже летом.

Мэй глубоко вздохнула, стараясь окончательно прогнать остатки сна, и встала с постели, подошла к двери, протянула руку к щеколде, ощутила неприятное покалывание в пальцах. Это ощущение подействовало даже лучше холода. Раздался щелчок, Мэй отдернула руку, и дверь отворилась. На пороге стояла Лайи. Как всегда, безупречная.

Ее длинные черные волосы были гладкими, словно отполированное черное дерево. Глаза, черные, глубокие, с горящими в глубине искорками, смотрели на Мэй внимательно, с легким нетерпением. Белая кожа казалась еще светлее в утреннем свете, пробивавшемся в коридор сквозь высокие окна.

На Лайи было нарядное платье, которое сшили как раз к сегодняшнему дню: светлая, тонкая ткань ложилась идеальными складками, подчеркивая точеную фигуру, вышивка на бархатном лифе переливалась золотыми нитями. Лайи вообще умела носить любую одежду так, будто она создана специально для нее. Даже в самом простом наряде герцогская дочь выглядела аристократичной и утонченной. Но сегодня, пожалуй, она могла бы затмить даже королеву.

Мэй невольно провела рукой по своим взлохмаченным волосам, пытаясь хоть немного привести себя в порядок.

Рядом с Лайи, недовольно качая головой, стояла крупная, дородная женщина – домна Сердженция, облаченная в строгое темное платье. Она сжала губы в тонкую линию, скрестив руки на груди, и провозгласила, смерив Мэй тяжелым взглядом:

– Благородные девицы не должны валяться в постели до полудня!

Мэй потупилась, чувствуя, как тепло сна окончательно растворяется в холодном утреннем воздухе, и прикусила губу. На языке вертелся ответ, который не понравился бы Сердженции. К счастью из этого безвыходного положения ее выручила Лайи.

– Домна, у вас ведь полно других забот. И первые гости уже начали прибывать. Идите, – с легкой улыбкой вмешалась она, – а мы тут сами разберемся.