Анна Михеева – Моя Вера (страница 8)

- А какое тебе дело? С Машкой все в порядке, обычная простуда! Температуры уже нет! Что еще тебе надо?

- Я сейчас не о Машке, я сейчас о тебе! – не выдерживаю, грохаю кулаком в стену. – Рассказывай, почему ревешь?

Катя судорожно вздыхает, и, будто сдувается. Медленно оседает на стул. Прячет лицо в ладонях и плачет. Тонкие плечи вздрагивают, с каждым всхлипом.

Сжимаю челюсть и кулаки.

Сажусь рядом, не рискуя ее коснуться. Выжидаю. Я не люблю женские слезы, истерики. Я не знаю, как с этим обращаться.

- Смолин, - наконец она отнимает ладони и поднимает на меня мокрое лицо, по которому тут же проходит судорога. – Я тебя ненавижу!

- Я знаю. Ты сказала мне об этом тысячу раз. Ты поэтому ревешь?

- Нет, - качает головой из стороны в сторону, срывая с ресниц крупные слезы.

- Тогда, что? – подталкиваю, чувствуя, что лучшего момента, чтобы вывести Катю на откровения не придумаешь.

Она молчит, смотрит в стену, перебирает дрожащими пальцами шнурок, от капюшона.

- Я хочу другую жизнь, - произносит она тихим голосом. – С мужчиной, который будет меня любить, - на грудь будто кислота полилась. Я аж зажмурился, до того боль оказалась реальной.

- Я тебя люблю, - говорю, все еще с закрытыми глазами.

- Если бы любил…

- Катя, черт возьми, я ошибся! – перед глазами черные точки, их так много, что я почти не вижу жену.

- Хорошо, - вдруг соглашается она. – Если любишь, должен желать мне счастья.

- Я и желаю! – горячо соглашаюсь, еще не до конца понимаю, к чему все приведет.

- Тогда поговори с Егором! Скажи, что, между нами, все давно кончено!

Я в ахере. Чувствую, что глаз начинает дергаться.

- Нет, - отвечаю, поднимаясь. Добровольно отдать Катю? Нет, ребята, нет! И похуй мне на бред, типа, если любишь – отпусти. Нихуя не отпущу!

- Вот, видишь, - вторит Катя мом мыслям.

- Не вижу, - гну свое, глядя на жену сверху вниз. Как совсем недавно. – Ты отсасывала мне, не так давно, весьма самозабвенно. И тебе, блядь, было хорошо! Какое, на хрен, кончено?

Рывком поднимаю жену и прижимаю к себе. Хаотично, импульсивно, прохожусь руками по ее телу. Сопротивление слабое. Его скорее нет. Катя дышит часто.

-Смолин… нет! – зарываюсь пятерней в ее волосы, тяну, а получив желаемый обзор, впиваюсь в ее губы. Катя кусается, давит на плечи, что-то мычит мне в рот. А затем…с тихим стоном отвечает на поцелуй. В башке – колокола! Руки дрожат.

- Артем, - стонет Катя, раздеваясь. – Тема! – ее руки уже на ширинке, секунда, и она расстегнет ремень.

Я, блядь, не верю! Я неадекватный! Но, я беру ее руки и отвожу от пряжки ремня, одновременно с этим отстраняясь. Смотрю в ее глаза, а в них туман, густой, хоть ложкой ешь. Этот взгляд мне ночами снится.

- Артем? – шепчет, слегка хмурясь.

- Кать, если хочешь быть со мной? Будь. Но только со мной. Я готов все исправить, я буду исправлять, сколько бы времени не понадобилось. Но я должен знать, что ты со мной. Ты со мной?

Туман тает. Жена отходит от меня, на щеках выступает румянец.

- Нет. Не знаю…

- Решай, - говорю напоследок, прежде чем покинуть квартиру, с членом на перевес.

12

Вера проснулась от шума. Родители снова ругались.

Девушка положила на голову подушку, но и это не помогло. Она принялась отсчитывать секунды, они складывались в минуты, но ссора, казалось, только начала набирать обороты.

Откинув подушку и одеяло, Вера села в постели. Голова, после сна, была тяжелой, мысли путались. Усталость давила на нее, уговаривая снова прилечь. Ей снился Артем. Сон пролетел перед глазами. Девушка почувствовала, что краснеет. Этой короткой вспышки адреналина хватило, чтобы Вера, решительно встала с постели.

Мышкой она проскочила в ванную, и закрыв щеколду смогла выдохнуть. Хотя, родители так увлеченно ругались, что она могла бы запустить фейверк, и он бы остался незамеченным.

Контрастный душ помог Вере проснуться, почувствовать бодрость. Она с тихим наслаждением нанесла на волосы маску, тихо напевая себе под нос. Ее мурчание и шум воды, будто отрезали ее от остального мира, и дали возможность насладиться одиночеством. Правда, мнимым. После всех процедур, Вера снова столкнулась с реальностью.

- Ты ублюдок, конченный! – кричала мать. – Всю жизнь развлекался со шлюхами! Пока я горбатилась и воспитывала ребенка!

- Ты ее воспитывала? – вторил отец. – А кто с ней сидел, когда она болела? Я! Ты карьеру, блядь, делала!

Вера заткнула уши, тихо застонав. Всегда, когда родители ругались, без Веры они обойтись не могли. И всякий раз девушка начинала чувствовать за собой вину. Будто настоящая причина неудачного брака родителей – она, Вера. Но ведь она не виновата, в том, что родилась. В том, что была болезненным ребенком.

Так же незаметно, Вера вернулась в свою комнату.

Открыла форточку, жадно вдыхая свежий воздух. Ей очень хотелось плакать. Внутри, будто органы разрывались и кровоточили обидой. Сильной обидой! Ей было тяжело, больно. А еще, очень одиноко. Но это было другое одиночество – отравляющее. Одно дело, когда ты живешь одна, и совершенно другое, когда живешь с семьей, но все равно одна.

Девушка оделась, подсушила волосы, и нерешительно вышла из комнаты.

- Вера! Разбудили? Ты куда собралась? – голос матери стал мягче, нежнее что ли.

- Тома, прекрати этот цирк! – отец, наоборот, не старался сбавить обороты. – Плевать ты на нее хотела! – Вера поняла, что он пьян.

- Я…, - Вера опустила глаза в пол. – Прогуляться хотела. Может, до Оли дойду. Можно?

- Иди, - кивнула мать, заслоняя собой от отца.

- Нет, сиди дома. Поздно уже. Какое прогуляться? Какая Оля? Видишь? Тебе плевать на нее!

- Иди, - повторила мать, протягивая Вере босоножки из шкафа. – Не до ночи только, если что, позвони.

Вера быстро обулась, кивнула родителям по очереди, и вышла из квартиры.

Едва за ней закрылась дверь, родитель снова стали ругаться. И снова из-за Веры.

***

Было прохладно. Вера куталась в джинсовую куртку. Она прогулялась по двору – он был пуст. К Оле она точно не пойдет, время действительно позднее, ее младшая сестренка уже наверняка спит.

Девушка свернула к школе, прошлась по пустой аллее, и направилась в сторону остановки. Все чаще она стала проводить время именно там. Сидя на скамейке, провожая взглядом поток машин и автобусов. В один из таких вечеров, Вера и решила устроиться на завод, чтобы заработать на съемное жилье.

Было тихо, по пути Вера не встретила ни единой души. Но это даже к лучшему. Вот то самое одиночество, к которому тяготела Вера. То самое одиночество, которое дарит умиротворение, а не удушающую тоску.

На остановке Вера встретилась с Федоровичем. Он бомжевал. Этот добрый, отзывчивый старик, который на остатки, брошенных в шапку денег, подкармливал двух беспризорных котов, потерял в своей жизни почти все.

Едва заметив Федоровича, Вера свернула в булочную. Купила несколько свежих батонов, булочку с корицей и чашку горячего чая. Все это она вручила старику, присаживаясь рядом.

- Здравствуйте, Иван Федорович.

- Здравствуй, Вера, - ответил тот, принимая пакет и бумажный стакан. – Спасибо, дочка. Что? Опять скандалят? – Вера кивнула, поглаживая пухлую рыжую кошку. Та заурчала от Вериной ласки как мощный трактор. Девушка улыбнулась.

- Ты раздобрела, Бусинка. Вы ее перекармливаете, - мягко пожурила старика.

- Если бы, - отмахнулся Федорович, доставая из пакета булочку. – Вер, еще раз спасибо! Она такая вкусная!

- Не за что, - отвечает Вера. – Кыс-кыс-кыс! А где Филька?

- В загул ушел, - Иван Федорович щедро откусывает булочку. – А эта, - тыкает пальцем, на котором осталась сахарная пудра. – Только из него вернулась! Беременная она, Вера! Что с котятами делать, ума не приложу.

- Как беременная? – ахает девушка, мягко поглаживая пузико Бусинки. Оно, и правда, выдающихся размеров.

- Эх, - Федорович отмахивается.

13