Анна Михеева – Моя Вера (страница 10)
- Уф, Артем! Я объелась, - облизывает губы, снова прилипая к трубочке. – Очень вкусно!
- Да, очень вкусно, - не могу отвести взгляд от ее пухлых губ. Я же говорил уже, что она красивая, да? Она еще и сексуальная. До неприличия. Как так вышло, что она до сих пор осталась девственницей? Невероятно! – Прогуляемся? Ты как? – выходим на улицу.
- Не против, - говорит Белова, помахивая ладонью на лицо. – Такая острая пицца была, что аж жарко!
Жарко, еще как! Чувствую легкое возбуждение, которое увеличивается в сто крат, когда беру Веру за руку. Идем по пустой алле, в сторону шлюзов. Вера дышит полной грудью. Улыбается.
- Я здесь еще не была, - будто оправдывается. У воды холоднее. Белова ежится, плотнее запахивая джинсовку. А мне, по-прежнему, жарко. Дошли до конца асфальта. – Пойдем назад? – поднимает ко мне лицо.
- Хочешь, постоим? – Вера кивает, подходит к высокой ограде, поворачиваясь спиной. Смотрит вниз, на темную воду реки. Как под гипнозом, подхожу. Обнимаю, прижимаю к себе, положив руку на ее живот. Вера вздрагивает, а следом начинает мелко дрожать.
- Замерзла? – Вера ахает. В тишине выходит громко. Причина тому, мой стояк, упирающийся в ее спину. Отступаю, трясу головой, надеясь прогнать наваждение. Ни одной отрезвляющий мысли в голове, наоборот, картинки, где Вера обнаженная, протягивает ко мне руки, стирают последние крупицы рассудка. Снимаю с себя толстовку. Мягко разворачиваю Веру, и одеваю ее. – Холодно, - Вера выныривает из капюшона и смотрит в шею, где заканчивается татуировка. Ее дыхание частое, горячее. Она мягкая, нежная, такая открытая, честная, невинная.
- Вер? – хриплю, как при простуде. – Я хочу тебя поцеловать…
Белова поднимает лицо, доверчивое, красивое. Тянется на носочках, скользя своей грудью, по моей. И целует. Сама. Просто касается губами, и тут же отстраняется.
- Нет, не так, - обнимаю ее, слегка отрывая от земли, путаю пятерню в ее волосах, фиксирую. Целую. Облизываю нижнюю губу, всасываю, прикусываю. Вера ахает, сжимая пальчики на моих плечах. Льнет всем телом. Тоже самое с верхней губой. Ряд зубов, и я в раю. Вера сладкая, ее язык острый, напуганный. Касаюсь его своим, Вера тихо стонет, пытается вытолкать мой язык. А я взрываюсь. Сжимаю ее так сильно, что тоненьки косточки хрустят. Ласкаю ее рот языком. Сжимаю ягодицы, вдавливаю в себя. Чувствуешь, да? Хочу тебя. – Вера, - выдыхаю ей в рот. Отстраняюсь. Ее глаза блестят. Одурманенные, будто пьяные. Ресницы поднимаются и опускаются, как в замедленной съемке. В ушах стучит кровь, оглушая. Просовываю колено между ее ног, возобновляя поцелуй. Давлю коленом на ее промежность. Вера стонет, тонко, сладко. Ловлю ее стоны, слизываю с губ. Прижимаю ее к парапету, просовываю руку под толстовку. Нахожу ее грудь и сжимаю, вместе с футболкой и бюстгальтером. Вера мгновенно каменеет. Нащупываю острый сосочек, он выпирает даже через слои ткани, и колет ладонь. Кручу, ласкаю, не разрывая поцелуя. Не словами, делом, прошу Веру расслабиться. Хочется коснуться голой кожи. Но это не вариант. Здесь не вариант.
- Пошли в машину, - шепчу, начиная ласкать ее шею. Губами чувствую, как бешено пульсирует венка. Облизываю ее снизу вверх, нахожу ушко. Всасываю мочку. Вера всхлипывает, этот звук отражается от воды и бьет по мозгам, как разряд тока. – Пошли, Вер?
- Пошли, - голос такой, будто висит на тоненькой ниточке.
Добрались до тачки за минуты.
- Мне пора домой, - говорит Вера совсем не то, что я хотел бы услышать.
15
Горбатого исправит только могила.
Я вез Веру домой, и в очередной раз себя проклинал. Я, блядь, забыл! Забыл обо всем! Сука, я, несколько часов назад, целовал жену! А вот, гляньте, поплыл от Беловой, даже не вспомнив о том, что собирался свой член завязать узелком, для всех, кроме Кати. И можно было списать на длительное воздержание, но это скорее, себя наебать. Белову я хотел. Не просто трахнуть телку, а именно Веру. От ее запаха меня бомбит, до сих пор. Я даже был уверен, что если сейчас, остановлю машину в укромном уголке, и возобновлю то, что считаю незаконченным, Вера не скажет «нет». Она чувствовала то же, что и я.
- Вер, извини меня, - наконец решаюсь нарушить тишину. – У меня кукуха потекла.
- Я…, - Белова смотрит на меня, а на дне ее зрачков все еще плещется огонь. В нее влипнуть – раз плюнуть! Как я сейчас понимаю Чернова. – Это ты меня извини. Вела себя, как…
- Ээээ, нет, - качаю головой. Нахожу ее ладонь, подношу к лицу и целую каждый пальчик. Зрачки Веры расширяются, огонь превращается в пожар, а я понимаю, что могу кончить только от одного этого взгляда. – Это я виноват, - сглаживаю резкий тон улыбкой. – Не стоило. Тебе другой парень нужен. Я не подхожу. Совсем.
- Да, - внезапно соглашается Вера. – Ты не подходишь, - отворачивается. Поза деревянная, напряженная. А у меня на языке, до сих пор, вкус ее кожи. Я будто лизнул солнышко. Закуриваю, открывая окно полностью. Глядишь, выветрю ее запах. Хотя, кажется, он въелся мне глубоко поры.
Вера указывает куда свернуть, тормозим на углу дома.
- Здесь живешь? – киваю на модную многоэтажку.
- Чуть дальше, - отвечает, уже отстегивая ремень.
- Я подвезу, - но Белова накрывает мою ладонь, на рычаге переключения скоростей. Качает головой.
- Дойду, - мягко и твердо, одновременно. – Не хочу, что бы мама видела.
Весьма предусмотрительно, мне бы тоже не хотелось светиться перед Тамарой Евгеньевной, вместе с ее дочерью, поздней-то ночью.
- Точно дойдешь? – уточняю. Вера кивает, выбираясь из машины.
Слежу за ее точенным силуэтом, пока она не пропадает из вида.
На самоедство нет ни сил, ни желание. Вера еще бурлила в крови.
Еду к дому. Постоянно облизывая губы, на них ее вкус.
Мобильный ожил. На экране высветилось имя жены. Я почувствовал досаду, а еще вину.
- Да, - принимаю вызов.
- Тем? Машке плохо! Совсем! Приезжай! – про Веру забыл за секунду.
- Сейчас приеду, Машкины документы собери. Одевайтесь, сразу поедем в больницу!
- Хорошо, - Катя плачет. – Ты долго?
- Двадцать минут. Катя, шевелись, - рявкаю, отключаясь.
***
Взлетаю на этаж. Дверь в квартиру оказывается открытой. Катя сидит на банкетке, на руках держит Машку. В ногах большая, спортивная сумка.
- Артем, -Катя поднимает на меня пустой взгляд. Лови ответочку, от судьбы, Смолин. – Горячая.
- Давай, - забираю Машку. – Поехали. Сумку возьмешь?
- Температура спала, - Катя разговаривает будто сама с собой. – Перед тем, как ты приехал, я проверяла, - берет сумку и идет за мной.
- Ключ взяла? – жена смотрит будто сквозь меня.
- Какой ключ?
- От квартиры, блядь, - жена кивает, и я захлопываю дверь. – Пошли.
- С ней все будет хорошо? – Катя садится сзади, держит на руках Машку, целует лобик, щечки. – Она горячая.
Я и сам это почувствовал. Машка, буквально, горела.
Летел в детский стационар, будто управлял ракетой, благо дорога была пуста. Паркуюсь. Забираю Машку, бросив через плечо жене:
- Кать, поспеши, - жена вареная, еле двигается. – Кать, блин! – хватаю ее за плечо и тащу к приемному отделению.
Отстёгиваю денег, чтобы приняли, как можно скорее. Катя тихо плачет, а я каменею, отвечая на стандартные вопросы дежурного врача.
- Ее сейчас осматривают, хирург и терапевт. Давно поднялась температура? – Катя отвечает на вопросы, а я сверлю взглядом, стену напротив. – Вы сами, не испытываете признаков заболевания? Слабость? Температура?
- Нет, - отвечаем хором.
- Весна, как и осень, - между тем продолжает врач. – Весьма коварные времена года. Вам тоже стоит сдать кровь, на анализ.
Киваем оба, и сдаем. После процедурного сажусь на против двери, куда забрали Машку, слышу ее хриплый плач, покрываясь липким потом. Катя скулит.
- Иди сюда, сядь, - раскрываю объятия, Катя садиться, обнимает. – Все будет хорошо, слышишь?
- Ты всегда так говоришь! – приглушенно отвечает жена. Затем каменеет. – От тебя пахнет женскими духами, Смолин! – отстраняется и бьет обеими руками в грудь. – Ты! Урод! Сволочь! Скотина!
- Заткнись, - шиплю, встряхиваю ее. – Ты не о том сейчас думаешь! Машка там! – указываю пальцем на закрытую дверь. – Это сейчас важно!
Как раз в этот момент та самая дверь открывается, и в коридор выходит врач.
- Вы родители, - не спрашивает, констатирует. – У нее бронхит, с осложнениями. Определяем в стационар. Вещи собрали?
- Да, - кивает Катя, начиная плакать.
- О каких осложнениях речь?
- Возможно пневмония.
- Но, откуда? – это Катя. – Она всегда в тепле! Это твоя мать виновата! – орет так громко, что с поста сбегаются медсестры.
- Угомонись! – оборачиваюсь к врачу. – Это серьезно?
- Почти все сейчас лечится. Кровь сдали? – мы по очереди киваем. – Заберете анализы, и передадите на пост отделения, - это он говорит мне. А дальше обращается только к Кате. - Поднимайтесь на одиннадцатый этаж, восьмая палата. Ребенка привезут к вам, в течении часа. По коридору прямо и налево, к лифтам. Одиннадцатый этаж. – Катя кивает, и на негнущихся ногах идет по длинному коридору.