Анна Малышева – Арлекин, император Луны (страница 2)

– Тем более с заказами у тебя сейчас не густо, сама жаловалась, – продолжала Марина. – Или что-то есть на горизонте?

Закат дотлевал, исчезая за далекими крышами, и все ярче становилась половинка ущербной луны, повисшая над Москвой-рекой. В горячем безветрии черными вспышками мелькали стрижи, молниеносно исчезая под карнизами зданий, в слуховых окнах, в щелях среди лепнины. Зажглись фонари, и тут же вспыхнула вдали подсвеченная высотка, великолепный огромный замок, словно выхваченный из жутковатой сказки про великанов.

– Кое-что намечается, – с опозданием ответила Александра. – Завтра поеду к клиенту. Точнее, к клиентке.

– Реставрация? Экспертиза?

– Непонятно. – Александра взяла стаканчик и добавила, постаравшись принять более веселый тон: – Кажется, она и сама не знает.

– Значит, как обычно, – подвела итоги подруга. – Знаешь, за что мы теперь выпьем? За твоего Максима. Держись-ка ты за него крепче, это самое верное!

…Ближе к полуночи, когда подруга давно ушла, Александра отыскала в одном из узлов пару одеял и устроила спартанскую постель на полу. Она долго лежала без сна, изучая незнакомые еще тени в углах мансарды, прислушиваясь к звукам большого дома. Максим в тот вечер не позвонил, да она и не ждала звонка. В его подмосковном отеле все домики были заняты, и он пропадал там сутками, ссылаясь на дела. «А чем он занимается помимо отеля, я так и не знаю. – Художница смотрела, как по потолку проходят косые линии света – по переулку внизу ехали машины. – С его слов, какие-то продажи. Все с его слов, все по его правилам. И эта мастерская тоже. Хозяин может в любой момент появиться и выкинуть меня на улицу».

Она уснула с твердым намерением написать Дмитрию Ларцеву еще раз и добиться более развернутого ответа насчет его планов относительно помещения. «Может, и вещи распаковывать не стоит!» – сказала себе Александра и натянула на голову простыню, спасаясь от тонко воющего комара, который страшно обрадовался, обнаружив, что он на этой мансарде больше не одинок.

На следующий день, в назначенное время, ровно в час пополудни, Александра нажала кнопку на домофоне. Услышав ответ, представилась, и ее впустили в подъезд. Поднимаясь на третий этаж по лестнице (лифта не было), Александра припоминала подробности телефонного разговора с клиенткой. Та позвонила два дня назад, когда в старую мастерскую художницы явились упаковщики и грузчики, и толкового разговора не вышло. Женщина говорила очень тихо, ее слабый голос был еле слышен. Александра уяснила лишь, что собеседница желает что-то продать. Был назван адрес и назначено время, и вот художница стояла перед стальной дверью и нажимала кнопку звонка.

Ей открыла молодая женщина, на вид – лет тридцати, в шортах и майке, с коротко остриженными обесцвеченными волосами. Стройную загорелую шею украшала цветная татуировка – ожерелье из роз. Александра представляла свою собеседницу иначе, но женщина моментально развеяла ее недоумение, представившись:

– Я сиделка, меня зовут Лера. Идемте!

Сиделка провела гостью в большую комнату с двумя окнами, из которых открывался вид на Малую Грузинскую улицу и большой собор в готическом стиле. Само расположение дома уже внушало Александре некоторые надежды. Стоимость квартиры была немалой. Хотя в ее практике бывали случаи, когда редкие ценности находились в квартирах куда более скромных и даже убогих, художница все же приободрилась, оглядывая старинную мебель и потемневшие полотна на стенах.

Хозяйка сидела в инвалидном кресле, в дальнем углу от окна, ее ноги были укрыты пледом. Она еле слышно поприветствовала Александру:

– Проходите… Присаживайтесь.

Произнеся эти слова, женщина, словно обессилев, замолчала. Александра послушно присела к столу, отметив про себя, что пыль с дубовой столешницы не вытиралась уже давно. Сиделка остановилась в дверях, вопросительно глядя на хозяйку, словно ожидая указаний, но та молча разглядывала Александру. Художница, в свою очередь, исподтишка разглядывала ее, делая вид, что интересуется картинами, развешанными над креслом.

– Людмила, – собравшись с силами, представилась хозяйка. – Спасибо, что пришли.

Ее худые руки с узловатыми длинным пальцами все время что-то теребили – то край пледа, то ворот халата, из-под которого виднелась ночная рубашка. Увядшее, мелово-бледное лицо было неподвижно, как маска, но голубые, удивительно яркие глаза выражали беспокойство. Людмила взглянула на застывшую в дверях сиделку и слабо махнула рукой:

– Иди, Лера.

Та молча развернулась и исчезла. Оставшись с гостьей наедине, хозяйка продолжала чуть окрепшим голосом:

– Я пришла к этому решению не сразу… Но здоровье в последнее время подводит, нужны деньги. Хочу кое-что продать.

– Я к вашим услугам. – Александра вновь обвела взглядом полотна на стенах. Только интерьеры… Многие были выполнены схематично и оставляли впечатление незаконченности. Людмила, словно прочитав ее мысли, покачала головой:

– Нет, это не продается. Это память, история, если хотите. Да ведь это и не картины в полном смысле!

– Нет? – заинтересовавшись, художница встала и подошла к развешанным полотнам чуть ближе. Во всех картинах было нечто общее, что она осознала не сразу – композиция четко перспективна, симметрична и строго ориентирована по центру.

– Это эскизы театральных задников! – разрешила ее сомнения хозяйка. – Подлинники! Но ценных здесь нет. Все было списано в утиль, для музея не пригодилось. Покойный супруг забрал этот хлам домой. Он и с гастролей всегда что-то привозил, рылся по блошиным рынкам… Олег буквально жил театром! Всю жизнь проработал художником-оформителем и умер в кулисах. Инфаркт…

Узловатые пальцы ожесточенно терзали плед, в слабом голосе Людмилы звучали негодование и обида:

– Сколько прекрасных слов звучало на похоронах! Послушать этих людей, так Олег был незаменимым человеком для театра. А при жизни его травили, оскорбляли, считали чуть ли не сумасшедшим. И правда, только безумец согласится сутками работать за такую зарплату! При таком отношении! После похорон все его коллеги исчезли. Никто ни разу не позвонил, не спросил, нужна ли какая-то помощь. Всем было известно, насколько я больна и сколько лет отдала тому же театру… Десятки спектаклей! Гастроли по всему миру! Но стоило уйти из театра по болезни, как я для всех исчезла, все равно что тоже умерла. Если бы не…

Хозяйка запнулась, завидев вновь появившуюся в дверях Леру.

– Каша готова, – сообщила сиделка.

– Минутку, – просительно проговорила Людмила. Она молчала, пока Лера не ушла, затем вновь обратилась к Александре: – В общем, приходится расстаться с частью коллекции мужа. Все хранится в его комнате, вы сами решите, что продать. Возьметесь?

– Конечно, я посмотрю, – пообещала Александра. Она от души надеялась, что коллекция окажется уровнем выше, чем то, что было выставлено для обозрения. Художница ничуть не удивлялась тому, что эскизы театральных задников были отвергнуты музеем и списаны в утиль. «Бенуа или Билибина у меня бы с руками оторвали, а эта развеска даже на интерьерную тему не тянет!»

– Ключ в двери, – сообщила Людмила окончательно угасшим голосом. Казалось, короткий разговор отнял у нее последние силы. – Следующая комната по коридору.

– Вы не желаете присутствовать при разборе коллекции? – поинтересовалась Александра. – Может быть, захотите что-то оставить себе на память?

Хозяйка слабо отмахнулась:

– Какая уж там память! Он забыт, и я уже забыта. Память нужна молодым, сильным… А больным старикам нужны только деньги. Я вас не задерживаю, распоряжайтесь. Лера поможет, если нужно.

…Сиделки в коридоре не было, ее присутствие выдавали лишь звуки – на кухне шумела вода и звенела посуда. Александра подошла к двери следующей комнаты и повернула в замке массивный старый ключ. Толкнула тяжелую филенчатую дверь, вошла.

Ее охватила стылая духота давно не проветриваемой комнаты. В пыльное окно, наполовину задернутое жидкой желтоватой занавеской, едва просачивался мутный свет с улицы. Осмотреть при таком освещении многочисленные картины и рисунки, висевшие на стенах, было затруднительно. Александра нажала выключатель возле дверного косяка. Единственная лампочка, свисавшая с высокого потолка на проводе, ярко вспыхнула и тут же с легким треском перегорела. Подойдя к окну, художница отодвинула занавеску и прошлась по комнате, разглядывая картины.

Собрание было посвящено театру, как она и предполагала. Эскизы костюмов, декораций, задников… Искренне желая как заработать, так и помочь хозяйке коллекции, Александра выискивала среди полотен и рисунков то, что можно было продать. Напрасно. Кроме двух-трех эскизов, которые она с большими колебаниями отнесла к началу прошлого века и которые не были подписаны, ничего интересного не обнаружилось.

– Ну, что скажете?

Александра обернулась. В комнате незаметно появилась сиделка.

– Пока ничего, – сдержанно ответила художница.

Молодая женщина энергично кивнула, словно ответ ее полностью удовлетворил:

– А здесь ничего сто́ящего и нет! Я говорила Люде, чтобы она особенно не надеялась на этот хлам. Значит, права я была, все это – барахло?

Александра внимательно посмотрела на сиделку и ничего не ответила. Ей не нравилась напористая и недоброжелательная фамильярность этой женщины. В запущенной захламленной квартире, где медленно угасала жизнь, Лера выглядела чем-то инородным. Ее движения были слишком резкими, голос – слишком громким, и повадки – чересчур хозяйскими.