Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 8)

— Достаточно.

— Это снова не ответ.

Лёгкое движение — что-то, что могло бы быть усмешкой.

— Три-четыре месяца в году. Иногда больше.

— А остальное время?

— Офисы. Переговоры. Самолёты. — Он произнёс это ровно, без жалобы и без гордости — как перечисляют погодные условия. — Стандартный набор.

— Вам нравится?

Пауза. Более долгая, чем обычные его паузы.

— Мне нравится результат, — сказал он наконец.

— Это не одно и то же.

Он посмотрел на меня. По-настоящему посмотрел — не мельком, не оценивающе, а как-то иначе. Как смотрят, когда что-то сказанное попало точнее, чем ожидалось.

— Нет, — согласился он тихо. — Не одно и то же.

Тишина между нами была мягкой — утренней, пропитанной запахом кофе и соли и розовеющим светом, который становился с каждой минутой шире и теплее.

Я думала о том, что этот человек вчера вечером произнёс за весь ужин в сумме меньше слов, чем я одна за рассказ про осьминогов. А сейчас сидит рядом в незастёгнутом воротнике и говорит — медленно, осторожно, как будто не вполне привык к этому процессу, но и не отказывается от него.

— Чем именно вы занимаетесь? — спросила я. — Если не секрет.

— Технологии. Инфраструктура данных. — Он сделал глоток. — Если коротко.

— А если не коротко?

Он помолчал секунду.

— Мы строим системы, которые позволяют разным структурам — больницам, портам, энергосетям — общаться друг с другом без потери информации. — Небольшая пауза. — Это скучно звучит.

— Нет, — сказала я. — Совсем не скучно. Вы занимаетесь переводом.

— Переводом?

— Разные системы говорят на разных языках. Вы делаете так, чтобы они понимали друг друга. Это перевод. — Я пожала плечом. — Я всю жизнь занимаюсь чем-то похожим. Пытаюсь понять язык существ, у которых нет голоса в нашем смысле слова.

Он смотрел на меня долго. Дольше, чем обычно. Потом медленно кивнул — один раз, как вчера вечером, когда я согласилась на его условия.

Точка в конце предложения.

Но предложение на этот раз было другим.

---

Солнце поднялось окончательно около семи.

К этому времени мы успели выпить ещё по кружке кофе — я обнаружила, что у меня в термосе осталось достаточно на двоих — и поговорить о вещах, о которых обычно не разговаривают при первом знакомстве. Не потому что они были слишком личными — а потому что они были слишком простыми. Владивосток и Бостон. Рассветы и горизонты. Перевод с одного языка на другой.

Маленькие вещи, из которых складывается представление о человеке вернее, чем из больших.

В какой-то момент я поняла, что уже давно сижу не подтянув ноги под себя, а повернувшись в его сторону — не осознанно, просто тело повернулось само, туда, где было интереснее. И что он тоже повернулся — незаметно, постепенно, как поворачиваются к источнику тепла.

Потом на палубе появился стюард — молодой, в белой рубашке, с подносом — и молча поставил на столик между нами завтрак. Свежий хлеб, масло, несколько видов сыра, инжир, разрезанный пополам и посыпанный чем-то — мёдом, кажется, или тимьяном, или и тем и другим. Апельсиновый сок.

Я посмотрела на всё это.

Потом на Алекса.

— Вы заказали завтрак, — сказала я.

— Нет. — Он взял кусок хлеба. — Дамир знает, что я встаю рано. Он всегда приносит завтрак к семи.

— Дамир — это стюард?

— Да. Он со мной уже шесть лет.

Я взяла инжир. Откусила. Мёд и инжир и тимьян — это оказалось именно тем, чего мне не хватало, хотя я не знала об этом до этой секунды.

— Шесть лет — это долго, — сказала я. — В вашем контексте.

Он посмотрел на меня. Снова — то особое внимание, которое я уже начинала узнавать. Не оценивающее. Другое.

— Да, — сказал он тихо. — В моём контексте — долго.

Я жевала инжир и думала о том, что не знаю об этом человеке почти ничего — только Бостон и Атлантика в детстве, и технологии, и шесть лет стюарда по имени Дамир, и то, как он произносит «долго» — как слово, у которого для него особый вес.

И думала ещё о том, что этого — странным образом — уже достаточно, чтобы хотеть знать больше.

Примерно в половине восьмого где-то внутри яхты зазвонил телефон.

Алекс встал сразу — привычно, без промедления. Человек, у которого телефон никогда не ждёт.

— Прошу прощения.

— Идите, — сказала я.

Он сделал шаг к двери. Остановился. Обернулся — и я не сразу поняла зачем, потому что в этом не было видимой причины.

— Ника, — сказал он.

— Что?

Пауза. Совсем маленькая. Едва слышная.

— Носки, — сказал он. Совершенно серьёзно. Без улыбки — хотя что-то в уголке его рта было на волоске от неё. — У вас разные носки.

Я опустила взгляд. Действительно — левый серый, правый темно-синий. Я оделась в темноте и не заметила.

Подняла голову. Он уже уходил.

— Это называется характер! — крикнула я ему в спину.

Из-за двери — уже оттуда, из глубины судна — пришёл звук. Тихий. Очень тихий. Но я была уверена в том, что слышала.

Смех.

Не громкий, не демонстративный — просто смех. Настоящий, короткий, живой.

Я сидела на шезлонге, смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как что-то внутри меня делает очень маленький, очень неосторожный шаг в сторону, которую разумный человек обходит стороной.

Я была, к сожалению, разумным человеком только в вопросах, которые касались осьминогов и температурных аномалий.

В остальном — как повезёт.

День прошёл спокойно.

«Meridian» поднял якорь около девяти и двинулся дальше на юг — Алекс предупредил, что к вечеру они будут у побережья северной Сардинии, и там следующие встречи. Я устроилась на носовой палубе с ноутбуком и работала — по-настоящему работала, с тем сосредоточенным удовольствием, которое бывает, когда думается хорошо.

Море двигалось вместе с нами.

Цвет воды менялся по мере движения на юг — становился глубже, насыщеннее, из синего переходил в то особенное средиземноморское синее, которое не поддаётся точному описанию, потому что оно немного другое каждый час в зависимости от угла солнца и состояния воды.