Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 7)

Он кивнул. Медленно. Как будто это был ответ, который он ожидал, и который при этом всё равно чего-то стоил.

Мы помолчали. Не неловко — нет. Этим молчанием можно было дышать.

— Франческа вам понравилась, — сказал он. Не вопрос.

— Да. Она настоящая.

— Большинство людей в её положении — нет.

— Я знаю. — Я снова повернулась к воде. — Вы давно с ними работаете?

— С Лоренцо — семь лет. — Пауза. — Это долго, в моём контексте.

— В вашем контексте, — повторила я. — Вы это имели в виду, когда сказали, что «долго» и «достаточно» — это не одно и то же?

Он посмотрел на меня.

Я посмотрела на него.

Свет с палубы падал вполсилы — достаточно, чтобы видеть лица, недостаточно, чтобы читать их как днём. Его глаза в темноте были темнее — не серые уже, почти чёрные, — и в них отражались огни с берега.

— Я этого не говорил, — сказал он тихо.

— Нет. Это сказала я. Франческе.

Пауза.

— Я слышал.

— Я знаю, что вы слышали.

Что-то между нами изменилось в этот момент. Не резко — нет, ничего резкого здесь не было и, я чувствовала, не будет. Просто что-то сдвинулось на миллиметр. Как тектонические плиты — незаметно, медленно, но если знаешь, что ищешь, то чувствуешь.

Алекс открыл рот — я почти была уверена, что он скажет что-то. Что-то, что продолжило бы этот разговор туда, куда он начинал идти.

Но он закрыл его. Посмотрел на воду. Сделал маленький шаг назад — один, едва заметный.

— Спокойной ночи, Ника, — сказал он.

— Спокойной ночи, — сказала я.

Он ушёл.

Я осталась у поручней.

Смотрела на воду ещё долго — на тёмную поверхность, под которой было так много всего живого, и никто из тех, кто смотрел сверху, не имел об этом ни малейшего представления.

Думала о том, что есть люди, которые устроены как море ночью.

Тёмная поверхность. Запах чего-то более сложного. И ощущение — не доказательство, просто ощущение, — что там, внизу, что-то огромное и живое.

И что я, всю жизнь занимавшаяся тем, что ныряет в глубину, — я это чувствую лучше, чем большинство.

Ветер с берега был тёплым и нёс запах сосен.

«Meridian» тихо качался на якоре.

А я стояла у борта в чужом шёлковом платье, и в темноте что-то начиналось — медленно, неотвратимо, как прилив, — и я ещё не знала его имени, но уже чувствовала его вес.

Глава 4. Утро без масок

Я просыпаюсь рано.

Это не достоинство и не привычка, которой я горжусь, — просто факт моей физиологии, который существует независимо от моего желания. В пять утра что-то внутри меня щёлкает, как таймер, и всё — сон уходит чисто, без остатка, и лежать дальше не имеет смысла, потому что голова уже работает.

В Москве я с этим боролась. Здесь — не стала.

Было начало шестого, когда я тихо вышла из каюты с ноутбуком, термосом с кофе — нашла кофемашину в камбузе, разобралась с ней со второй попытки — и пледом, который стянула с кровати. На верхней палубе никого не было. «Meridian» стоял на якоре всё в той же бухте — тихо, чуть покачиваясь, как спящее животное. Небо на востоке было цвета старой бронзы — не рассвет ещё, его предчувствие, тот час, когда темнота уже сдалась, но свет ещё не пришёл в полную силу.

Я устроилась на кормовой палубе — подтянула ноги под себя в широком шезлонге, укуталась в плед, поставила термос рядом на столик — и открыла ноутбук.

Работала.

Это было хорошее время для работы — тихое, без людей, без необходимости быть кем-то кроме себя. Я перечитывала последние данные по температурным аномалиям в западном Средиземноморье, делала заметки, сверялась с литературой, строила предварительную схему исследовательских точек для экспедиции. Кофе остывал быстрее, чем я успевала его пить. Небо светлело постепенно — сначала бронза перешла в серый, потом серый начал розоветь у горизонта, и вода под бортом меняла цвет вместе с ним — от черноты к тёмно-синему, от тёмно-синего к чему-то глубокому и прозрачному, у которого нет точного названия в обычных языках, только в языках людей, проводящих у моря достаточно времени.

Я так увлеклась, что не услышала шагов.

— Вы не спите.

Я подняла голову.

Алекс стоял у двери, ведущей с нижней палубы. В светло-сером — не пижама, но что-то близкое к домашнему: льняные брюки, простая футболка, босые ноги на тиковых досках. Волосы не причёсаны. Это был первый раз, когда я видела его без того слоя намеренной собранности, который он носил как вторую кожу, — и от этого он выглядел другим. Не хуже. Просто другим. Более объёмным, что ли. Как фотография, у которой прибавилось измерений.

В руках у него была кружка — большая, простая, явно не из того же сервиза, что бокалы на вчерашнем ужине.

— И вы тоже, — сказала я.

— Я всегда встаю в это время.

— Я тоже.

Он посмотрел на мой ноутбук. На термос. На плед, из-под которого торчали носки — обычные хлопковые носки, серые, из тех, что я всегда беру в экспедиции по три пары.

— Можно? — спросил он. Кивнул в сторону соседнего шезлонга.

Вопрос был неожиданным. Не потому что это была его яхта и он мог садиться куда хотел — это очевидно. А потому что он спросил. Этот человек, который вчера переставил мои вещи в каюту не спрашивая, который купил мне платье не спрашивая, который выстраивал весь вчерашний вечер так, как архитектор выстраивает здание — с точным знанием, что где должно стоять — этот человек спросил разрешения сесть рядом.

— Конечно, — сказала я.

Он сел. Не сразу открыл кружку — сначала просто смотрел на воду. На рассвет, который к этому моменту уже вполне определился и красил горизонт в цвета, от которых у меня всегда перехватывает дыхание — не красиво в открыточном смысле, а красиво в том смысле, что это невозможно придумать, это просто случается каждое утро над каждым морем, и каждое утро это новое.

— Вы всегда работаете на рассвете? — спросил он наконец.

— Когда есть море под боком — да. — Я закрыла ноутбук, решив, что статьи подождут. — Дома в Москве я работаю ночью. Это другое. Рассвет у моря — это... — Я замолчала, подбирая слово.

— Продуктивно? — предложил он.

— Я хотела сказать «честно». — Я посмотрела на воду. — Рассвет у моря — это честно. Ничего лишнего. Никаких украшений.

Он не ответил сразу. Сделал глоток из кружки. Смотрел на горизонт.

— Вы давно занимаетесь этим? — спросил он. — Морем.

— С детства. — Я подтянула плед выше. — Я выросла во Владивостоке. Первые десять лет жизни — Японское море за окном. Потом переехали в Москву, и я долго не могла понять, чего мне не хватает. Думала — простора. Потом поняла — воды. Горизонта, который уходит. — Я помолчала. — В Москве горизонт всегда во что-нибудь упирается. В дом, в дерево, в рекламный щит. Это физически неприятно, если вырос у моря.

— Понимаю, — сказал он. Коротко, без развёртки, но как-то так, что я почувствовала — действительно понимает.

— Вы тоже? — спросила я.

— Детство в Бостоне. Атлантика.

— А потом?

— Потом Лондон. Потом везде. — Маленькая пауза. — «Meridian» — это способ не терять горизонт.

Я посмотрела на него. Он смотрел вперёд, на воду, и в утреннем свете его профиль был чётким, как гравюра — резкий, без лишних линий, без украшений. Честный, подумала я. В том же смысле, в котором рассвет у моря был честным.

— Сколько времени вы проводите на борту? — спросила я.