Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 6)

Это была часть легенды, я понимала. Жест для гостей, не для меня. Правильный сигнал в правильном контексте. Всё это я понимала совершенно отчётливо.

И всё равно чувствовала тепло его ладони через тонкий шёлк.

Стол на кормовой палубе был накрыт так, как накрывают столы люди, для которых ужин — это не просто еда, а отдельный вид искусства.

Белая скатерть, почти светящаяся в свете подвешенных над столом ламп — маленьких, стеклянных, тёплых. Цветы в низких вазах — не высокие букеты, перекрывающие обзор, а что-то горизонтальное, рассыпанное вдоль центра стола: белые и кремовые соцветия, зелень, несколько веток с мелкими синими ягодами. Бокалы — четыре вида на каждого гостя. Приборы из тяжёлого серебра.

Я села туда, куда указал один из официантов — по правую руку от Алекса, напротив Франчески Де Санти.

Франческа оказалась именно таким человеком, каким выглядела издалека. Умным. Внимательным. С тем особым качеством присутствия, которое бывает у людей, привыкших к застольям, где важно не только то, что говорится, но и то, как, и особенно — то, что не говорится вовсе.

— Вы давно знакомы с Алексом? — спросила она, как только подали первое — что-то с морским гребешком и пеной из лимона и тимьяна, настолько красивое, что я на секунду не решалась это трогать.

— Достаточно, — сказала я. И добавила, чуть помолчав: — Хотя с Алексом «достаточно» и «долго» — это не одно и то же. Он из тех людей, которых узнаёшь не по времени.

Франческа посмотрела на меня. Потом — быстро, незаметно для остальных — на Алекса. Потом снова на меня.

И чуть-чуть — самую малость — улыбнулась.

— Это очень точно, — сказала она.

Я почувствовала, как напряжение в плечах слегка отпускает.

Разговор за столом шёл на трёх языках одновременно — английский, итальянский, временами французский, — и это был тот вид разговора, который ведут люди, давно знающие, что говорить о деле за едой моветон, и поэтому говорящие обо всём остальном с такой интенсивностью, будто всё остальное и есть самое главное. Виноделие — Лоренцо Де Санти оказался владельцем нескольких виноградников в Пьемонте. Архитектура — Маттео Конти строил что-то на Сардинии, и это что-то вызвало горячий спор с Риккардо о соотношении стекла и камня в современном строительстве. Климат — куда же без него.

Я ела. Слушала. Время от времени говорила что-нибудь — про море, про головоногих, один раз процитировала данные по изменению температурных слоёв в западном Средиземноморье за последние двадцать лет, и Лоренцо неожиданно оказался человеком, которому это было по-настоящему интересно, потому что его виноградники на побережье и климатические сдвиги были для него не абстракцией, а живым беспокойством.

Алекс за весь ужин сказал, может быть, меньше всех.

Он ел. Слушал. Вставлял реплики короткие, точные — как хирургические разрезы, не больше и не меньше, чем нужно. Вёл стол не голосом, а как-то иначе — самим своим присутствием, тем вниманием, которое он распределял между гостями так незаметно и так точно, что каждый, кажется, чувствовал себя в центре, хотя в центре, разумеется, был он.

Я наблюдала за этим.

Наблюдала и думала: вот человек, который умеет управлять пространством, не занимая его. Который умеет быть самым важным в комнате, не объявляя об этом.

Это было, если честно, немного завораживающее зрелище.

И немного раздражающее.

Оба сразу.

После основного блюда — ягнёнок с артишоками и каким-то соусом из трав, от которого я едва не закрыла глаза от удовольствия прямо за столом — Франческа вдруг обратилась ко мне напрямую.

— Расскажите нам что-нибудь про осьминогов, — сказала она. — Алекс говорит, что вы специалист.

Я посмотрела на Алекса.

Он ел. Не поднял глаз.

— Что именно вас интересует? — спросила я.

— Всё. — Франческа поставила бокал. — Я всю жизнь живу у моря и понятия не имею, что там происходит на глубине.

Это был, я знала по опыту, один из двух видов интереса к моей работе. Первый — вежливый, поверхностный, рассчитанный на один-два ответа и плавный переход к другой теме. Второй — настоящий, с искоркой, которую видно сразу.

У Франчески была искорка.

И я начала рассказывать.

Про осьминогов — про то, что они видят поляризованный свет и ориентируются по нему в толще воды. Про то, что у них три сердца и голубая кровь, и это не метафора и не поэзия, а медь вместо железа в гемоглобине. Про то, что они спят, и во сне у них меняется цвет кожи — быстро, мерцающе, как будто им снятся яркие сны. Про то, что они помнят лица — конкретные человеческие лица — и у них есть что-то похожее на симпатии и антипатии к конкретным людям.

Лоренцо к концу этого рассказа навис над столом, подперев голову рукой, с видом человека, которому рассказывают хорошую сказку.

Маттео и Риккардо отвлеклись от своего архитектурного спора.

Франческа слушала с полуулыбкой — той улыбкой, которую дают рассказчику, когда понимают, что перед ними человек, по-настоящему влюблённый в свой предмет.

И тут я почувствовала взгляд.

Не гостей. Другой.

Алекс смотрел на меня.

Он не делал этого демонстративно. Не так, чтобы это было заметно со стороны. Просто — смотрел. С тем выражением лица, которое я ещё не умела читать, — не его рабочим выражением спокойной оценки, а чем-то другим. Чем-то, что было тише и глубже.

Я не прервалась. Договорила про осьминогов — про их сны — и закончила фразой, которую обычно приберегаю для студенческих лекций, потому что она неизменно производит эффект:

— Они живут очень мало. Большинство — год, максимум два. Тратят всё на то, чтобы познать мир вокруг себя. И умирают сразу после того, как дают жизнь потомству. Иногда мне кажется, что это самый честный договор с существованием из всех, что я знаю.

Тишина за столом была короткой.

Потом Франческа сказала:

— Боже мой. Я никогда больше не съем осьминога.

И все засмеялись — по-настоящему, легко, тем смехом, который бывает за хорошим столом, когда люди вдруг забывают, что они здесь по делу.

Алекс не засмеялся.

Но уголок его рта — тот самый — поднялся чуть выше, чем обычно. И он поднял свой бокал в маленьком молчаливом жесте, который мог означать что угодно.

Или ничего.

Или — одно конкретное что-то, для которого я пока не знала названия.

Гости ушли около полуночи.

Я стояла у борта и смотрела, как их лодка — небольшой быстроходный тендер — уходит в сторону берега, растворяясь в темноте. Огни вилл на холме отражались в воде длинными дрожащими столбиками. Где-то далеко — почти неслышно — тихо работал двигатель какого-то судна.

Море ночью пахнет иначе, чем днём.

Днём — солью, йодом, теплом. Ночью — чем-то более древним. Более тёмным. Тем, что лежит на глубине и никогда не поднимается к поверхности, но иногда даёт о себе знать — запахом, движением воды, ощущением, что под тобой что-то огромное и живое.

Я любила это ощущение.

— Вы хорошо справились.

Я не обернулась. Просто слегка повернула голову — он стоял рядом, у тех же поручней, чуть ближе, чем утром на носовой палубе. Пиджак он снял где-то между десертом и прощанием с гостями. Рукава рубашки снова закатаны.

— Про осьминогов и их сны, — сказал он. — Это было неожиданно.

— Вы ожидали, что я буду говорить о чём-то другом?

— Я не ожидал, что вы будете говорить так.

Я обернулась. Посмотрела на него — он стоял и смотрел на воду, не на меня, и в профиль его лицо было другим. Не мягче — нет. Но как-то более человеческим. Как будто темнота снимала с него один слой из тех нескольких, под которыми что-то было спрятано.

— Как — так? — спросила я.

Пауза. Небольшая.

— Как человек, которому это важно, — сказал он. — Не как специалист, объясняющий свой предмет. Как человек, которому это действительно важно.

Я не нашлась сразу с ответом.

Не потому что не знала, что сказать — просто иногда, когда кто-то видит тебя точнее, чем ты ожидаешь, требуется секунда. Просто секунда, чтобы переориентироваться.

— Это и есть одно и то же, — сказала я наконец. — Для меня.