Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 5)

Пауза. Небольшая.

— Нет, — сказал он.

— Тогда почему?

Он не ответил сразу. Посмотрел на горизонт, где небо уже начинало темнеть по краям — не закат ещё, но предчувствие заката, тот час, когда свет становится горизонтальным и всё вокруг приобретает глубину, которой не было днём.

— Потому что вы вошли на мой борт так, — сказал он медленно, — как будто имели на это полное право.

Я посмотрела на него.

Он по-прежнему смотрел вперёд.

— Это не комплимент, — добавил он. — Просто наблюдение.

— Я знаю, — сказала я.

И почему-то именно это — то, что он не пытался сделать из этого комплимент, не смягчал, не украшал — ощущалось честнее всего остального, что происходило в этот день.

Мы стояли рядом у поручней, и «Meridian» шёл в открытое море, и берег становился всё тоньше и тоньше, пока не превратился в тёмную черту, а потом и её не стало.

Впереди было только море.

И четыре дня, которые я ещё не умела представить.

Глава 3. Первый ужин

Платье нашлось в шкафу.

Я обнаружила его случайно — открыла встроенный шкаф в поисках вешалки для джинсовой куртки и остановилась, потому что внутри висело несколько вещей, которые точно не были моими. Чёрное платье на плечиках — простое с первого взгляда, из тяжёлого шёлка, который даже на вешалке держал форму так, как умеют держать только очень дорогие вещи. Рядом — лёгкий кремовый жакет. На полке внизу — туфли, чёрные, с тонким ремешком, мой размер.

Я стояла и смотрела на всё это несколько секунд.

Потом взяла платье за вешалку, вынесла из шкафа и рассмотрела при свете иллюминатора. Никакого лейбла на вороте — или он был срезан, или изначально не предполагался. Ткань скользила между пальцами как вода. Крой был из тех, что выглядит минималистично на вешалке и совсем иначе — на теле.

Я вернула платье в шкаф, вышла из каюты и прошла по коридору до двери в конце — той, за которой, судя по всему, находился кабинет или что-то вроде него. Постучала.

— Войдите.

Алекс сидел за столом перед ноутбуком. На столе рядом — стакан с водой и несколько распечатанных листов, покрытых пометками от руки. Он поднял взгляд, когда я вошла, — ровно, без изменения выражения лица.

— В шкафу в моей каюте чужие вещи, — сказала я.

— Не чужие. Ваши.

— Я их не привозила.

— Монако — маленький город. Некоторые вещи решаются быстро, если знать, кому позвонить.

Я смотрела на него.

— Вы купили мне одежду.

— Я обеспечил вас тем, что необходимо для участия в ужинах. — Он вернул взгляд к ноутбуку. — Это часть договорённости.

— Мы не договаривались об одежде.

— Мы договорились о вашем участии. Одежда — это условие участия, а не отдельный пункт.

Это было сказано тоном человека, закрывающего вопрос, который считает несущественным. Меня это, разумеется, задело — с той точностью, с которой задевает всё, что обходится с твоим мнением как с помехой в чужом процессе.

— Я могла бы надеть своё, — сказала я.

— Могли бы, — согласился он. — Но не стали бы. Потому что на ужине будет несколько человек, для которых детали имеют значение, и вы достаточно умны, чтобы это понимать.

Пауза.

— Это снова не комплимент, — добавил он, не поднимая глаз от экрана.

— Я уже начинаю привыкать к вашим не-комплиментам, — сказала я.

На этот раз пауза была чуть длиннее обычного. Потом — совсем тихо, почти неслышно — что-то изменилось в его дыхании. Не смех. Что-то мельче. Что-то, что предшествует смеху у людей, которые давно разучились это делать.

— Ужин в двадцать тридцать, — сказал он. — Гости поднимутся на борт в двадцать. Прошу вас быть готовой к этому времени.

Я развернулась к двери.

— Ника.

Я остановилась. Он произнёс моё имя впервые — именно моё, не «Соколова», не «вы». Просто — Ника. Коротко, без интонации, как будто примерял слово и остался им нейтрально удовлетворён.

Обернулась.

— Платье вам подойдёт, — сказал он. Снова смотрел в экран.

Я ничего не ответила.

Вышла. Закрыла дверь.

И только в коридоре позволила себе выдохнуть — медленно, до конца — потому что почему-то в его присутствии дышать приходилось чуть более осознанно, чем обычно.

Платье подошло.

Я стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на себя с тем чувством лёгкого отчуждения, которое бывает, когда видишь себя иначе, чем привык. Шёлк лежал именно так, как я предполагала — скользил по линиям тела, не облегая, не скрывая, а как-то очень точно существуя рядом с ними. Бретели тонкие. Вырез на спине — глубокий, неожиданно, я не сразу это заметила. Подол — чуть ниже колена.

Простое платье, которое ничего не пытается сказать о себе.

И именно поэтому говорит всё.

Я подняла волосы — тёмные, чуть волнистые от морского воздуха — в простой узел на затылке, оставив несколько прядей у висков. Нашла в косметичке тушь и помаду — тёмно-красную, которую брала для «на всякий случай» и которую ни разу не использовала за три месяца. Туфли оказались точно в размер.

Я не знала, злиться мне на это или нет.

В двадцать минут девятого я вышла на верхнюю палубу.

«Meridian» стоял на якоре в небольшой бухте — я не сразу поняла, когда мы остановились, потому что сидела за письменным столом с научными статьями и не заметила, как сменился характер качки. Бухта была маленькой, укрытой скалами, вода в ней — темнее, чем в открытом море, почти чернильная. На берегу виднелись огни — не город, что-то меньшее, несколько вилл, рассыпанных по склону холма.

Лигурийское побережье, догадалась я. Или самая северная Тоскана — отсюда трудно было определить точнее.

На палубе уже стояли несколько человек.

Трое мужчин в светлых летних костюмах — итальянцы, сразу видно по жестикуляции и по тому, как они стояли: слегка повернувшись друг к другу, образуя маленький закрытый круг, из которого, впрочем, вышли немедленно, как только я появилась. Женщина рядом с одним из них — лет пятидесяти, элегантная, с короткой стрижкой и взглядом человека, который давно научился оценивать людей быстро и без лишней деликатности.

И Алекс.

Он стоял чуть в стороне — не отдельно от гостей, но и не внутри их круга. В тёмно-синем пиджаке, под которым была белая рубашка — теперь застёгнутая до конца и с лёгким галстуком, который, однако, был ослаблен ровно настолько, чтобы давать понять: это человек, который знает правила достаточно хорошо, чтобы нарушать их точно в меру.

Он увидел меня раньше, чем я подошла.

Смотрел секунду — одну только секунду, — и что-то в его взгляде произошло. Что-то очень маленькое, очень быстрое. Я бы не смогла описать это словами, если бы меня спросили. Просто — что-то произошло. Как лёгкий сдвиг. Как когда в тихой воде кто-то двигается глубоко внизу и на поверхности появляется едва заметная рябь.

Потом он шагнул мне навстречу.

— Ника. — Голос ровный, как всегда. Но рука, которую он положил мне на поясницу, когда я подошла достаточно близко — лёгкая, почти невесомая, — была тёплой. Неожиданно тёплой. — Познакомься: Лоренцо Де Санти с супругой Франческой, Маттео Конти и его партнёр Риккардо Эспозито.

Я улыбнулась. Подала руку. Сказала то, что говорят в таких ситуациях — по-английски, с той лёгкостью, которая даётся людям, выросшим на научных конференциях и привыкшим представляться незнакомцам в незнакомых местах.

Рука Алекса оставалась у меня на пояснице.