Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 2)

Голос пришёл сзади.

Я обернулась — резко, с тем инстинктивным движением человека, которого застали врасплох там, где он не должен быть, — и рюкзак, разумеется, качнулся и чуть не снёс со столика ту самую книгу. Я поймала лямку. Книга устояла. Моё достоинство — более или менее тоже.

Он стоял в дверях, ведущих с кормовой палубы.

И вот здесь мне нужно остановиться. Потому что есть вещи, которые можно описать быстро — погода, интерьер, перечень событий. А есть вещи, которые требуют времени. Не потому что они сложные. А потому что если сделать это быстро — потеряется что-то важное. Что-то, что невозможно передать в одном предложении.

Он был высоким. Это я отметила первым — раньше лица, раньше всего остального. Не просто высоким в смысле «выше среднего» — а высоким в том смысле, что пространство вокруг него как будто перестраивалось под этот факт. Дверной проём, в котором он стоял, был явно сделан для людей нормального роста, и он заполнял его с той спокойной уверенностью человека, привыкшего быть самым крупным объектом в любой комнате.

Белая льняная рубашка с закатанными рукавами. Тёмные волосы — чуть влажные у висков, как будто он только что вышел из воды или из душа. Загар — не тот суетливый загар человека, который специально ходит в солярий, а ровный, глубокий загар того, кто проводит много времени под открытым небом и не думает об этом.

Лицо.

Вот здесь я и правда затрудняюсь с быстрым описанием.

Резкие скулы. Прямая линия носа. Рот — спокойный, закрытый, без малейшего намёка на то, что он вообще когда-либо улыбается. Лёгкая щетина — не небрежность, а что-то намеренное, как всё остальное в нём. Челюсть такая, что скульпторы эпохи Возрождения потратили бы на неё весь запас лучшего каррарского мрамора и остались бы довольны.

И глаза.

Серые. Очень светлые. Такие, от которых трудно отвести взгляд — не потому что они красивые, хотя это тоже правда, — а потому что в них было что-то, от чего у меня по позвоночнику прошла холодная волна. Не страх. Что-то другое. Что-то, для чего я тогда ещё не знала правильного слова.

Он смотрел на меня так, будто я была явлением, требующим классификации. Спокойно. Без раздражения, без удивления, без того инстинктивного неудобства, которое большинство людей испытывают, обнаружив чужого человека у себя в салоне. Просто — смотрел. Оценивал. С той скучающей точностью, которая бывает только у людей, привыкших оценивать всё и всех вокруг, и давно переставших получать от этого удовольствие.

Я поняла в этот момент несколько вещей одновременно.

Первое: это не исследовательское судно.

Второе: этот человек не имеет никакого отношения к Морскому институту.

Третье: я стою посреди чужой яхты с рюкзаком и сумкой, и выражение моего лица сейчас, по всей видимости, оставляет желать лучшего.

— Эм, — сказала я. Потому что иногда красноречие меня подводит.

Он не ответил. Ждал. С видом человека, у которого есть всё время мира и который совершенно не намерен тратить его на то, чтобы облегчать чужую неловкость.

Я выпрямилась. Закинула рюкзак поудобнее — снова этот бессмысленный жест, но он помогает сосредоточиться. Каблуки добавляли мне пять сантиметров, и я была благодарна им впервые за весь день.

— Это причал D, место семнадцать? — спросила я.

Пауза. Короткая — в одно дыхание.

— Да, — сказал он.

Голос был низким. Ровным. Без интонаций, которые что-нибудь выдавали бы.

— Тогда я не заблудилась. — Я достала телефон, нашла письмо от института — нашла со второй попытки, потому что пальцы почему-то не сразу нашли нужную папку. — Я Ника Соколова. Морской биолог. Меня должны были встретить здесь. Экспедиция «Нептун-2», исследовательское судно «Посейдон».

Я показала ему экран. Он посмотрел. Не взял телефон — просто посмотрел с того расстояния, с которого стоял, и этого, судя по всему, ему было достаточно.

— «Посейдон», — повторил он. Медленно. Как будто пробуя слово на вкус.

— Именно.

Молчание.

Он не торопился. Совсем. Это была, я уже понимала, одна из его черт — не спешить. Не потому что ему нечего было сказать, а потому что он не считал нужным подчиняться чужому темпу. Он стоял у дверей, скрестив руки — жест, который на другом человеке выглядел бы оборонительным, а на нём выглядел просто как удобная поза, — и в его глазах происходило что-то, чего я не могла прочитать.

— Место семнадцать — это я, — сказал он наконец. — «Посейдон» стоит на восемнадцатом.

Я посмотрела на бумажку.

Потом на него.

D-17. D-18.

Одна цифра. Одна маленькая, совершенно ничтожная цифра — разница между исследовательским судном и этим вот всем, — которую я умудрилась перепутать, потому что читала письмо в три часа ночи и запоминала на слух, а не глазами.

Тишина в салоне стала гуще.

Я стояла с бумажкой в руке, с рюкзаком на плечах, посреди чужой яхты, и смотрела на цифру «17», которая смотрела на меня в ответ с видом абсолютной и непоколебимой правоты.

— Понятно, — сказала я. Максимально нейтрально. Максимально спокойно.

Подхватила сумку. Поправила рюкзак. Развернулась к трапу — с достоинством, с которым может развернуться человек, только что нашедший себя не там, где нужно, посреди чужой собственности.

— Он ушёл.

Три слова. Произнесённые без спешки, без интонации — просто факт, брошенный в спину.

Я остановилась.

Не сразу. Сначала мой мозг попробовал решить, может ли это относиться к чему-нибудь другому. Не смог.

Я обернулась.

— Что?

— «Посейдон». — Он не изменил позы. Не сдвинулся с места. — Ушёл около двух часов назад. Расписание сдвинули из-за погоды на северо-западе.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

За иллюминаторами Средиземное море лежало синим и безмятежным и совершенно равнодушным к тому, что происходило на этой яхте.

— Они не могли уйти без меня, — сказала я медленно. — Я главный биолог экспедиции. Меня не могли просто... — Я запнулась. — Они должны были позвонить.

— Могу я поинтересоваться вашим телефоном?

Я посмотрела на экран.

Тринадцать пропущенных вызовов. Четыре сообщения. Всё — за последние три часа. Институт. Координатор экспедиции. Капитан «Посейдона». Снова институт.

Беззвучный режим. Аэропорт Шереметьево, зона регистрации, три часа назад. Я поставила и забыла. Потому что в Шереметьево всегда объявления, всегда шум, и я уже научилась автоматически отключать звук и так же автоматически забывать его включить.

Я стояла и смотрела на эти тринадцать вызовов.

Потом закрыла глаза на секунду.

— Вот же, — сказала я тихо, по-русски, — чёрт.

— Я не говорю по-русски, — произнёс он из своего дверного проёма. — Но смысл, в целом, понятен.

Я открыла глаза. Он стоял там же, где стоял, — и теперь я видела то, чего не заметила раньше. Что-то в уголке его рта. Едва-едва. Почти ничего. Не улыбка — нет. Скорее намёк на то, что улыбка теоретически существует как явление и он об этом осведомлён.

— Алекс Вэйн, — сказал он. Не протянул руку — просто назвал имя, как называют координаты: точно и достаточно. Потом кивнул в сторону бара. — Вам нужен бокал вина. И нам нужно поговорить.

Позже я много раз прокручивала этот момент.

Мне следовало развернуться и уйти. Позвонить в институт, устроить скандал, найти ближайший отель, сесть на первый катер, который шёл в нужном направлении, и догнать «Посейдон» своим ходом — потому что я умею так. Я умею справляться сама. Это всегда было моим главным навыком, моей защитой и, если честно, моей гордостью.

Вместо этого я поставила рюкзак на пол.

Сняла сумку с плеча.

И осталась.

Это была моя вторая ошибка за день. Первая — цифра, перепутанная в три часа ночи, — изменила мой маршрут. Вторая изменила всё остальное.