Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 1)

Анна Лошерье

Глубже чем море

Глава 1. Не та яхта

Говорят, что всё великое начинается со случайности.

Пенициллин. Теория относительности. Кока-кола. Список можно продолжать бесконечно, и в каждой такой истории обязательно найдётся момент — один-единственный, почти незаметный, — когда вселенная чуть сдвигает декорации и всё идёт не так, как было задумано. Не туда. Не с теми людьми. Не по тому причалу.

Моя история началась именно с этого.

С одной цифры.

Но об этом — чуть позже.

Монако в июле пахнет деньгами и морем. Причём именно в этом порядке.

Я поняла это в первые же десять минут, как вышла из такси и оказалась на набережной Порта Эркюль с рюкзаком на тридцать килограммов, сумкой с оборудованием через плечо и распечаткой в руке, которую июльский ветер немедленно попытался отнять. Я удержала. Ветер попробовал ещё раз. Я снова удержала — с тем упрямством, которое моя научный руководитель профессор Ланге называла «похвальной настойчивостью», а моя мама — просто «характером, доставшимся от деда».

Вокруг меня текла совершенно другая жизнь.

Женщины в платьях, которые стоили, наверное, столько же, сколько моя годовая стипендия, шли по набережной так, будто асфальт под ними был красной дорожкой. Мужчины в льняных костюмах говорили по телефону на трёх языках сразу. Официанты в белых рубашках скользили между столиками прибрежных кафе с подносами, на которых одиноко стояли бокалы с чем-то янтарным и дорогим.

А я стояла посреди всего этого в джинсах, которые не первый год видели полевые экспедиции, в майке с логотипом Московского государственного университета, со своими тридцатью килограммами за спиной — и думала, что Средиземное море с этого ракурса выглядит совсем иначе, чем в научных статьях.

Синее. Ослепительно, почти неприлично синее.

Такое синее, что на него больно смотреть, если сразу — без привыкания, без подготовки. Оно лежало за белыми бортами яхт, за флагами и антеннами, за всей этой выставкой богатства и праздности — спокойное, древнее, бесконечно равнодушное ко всему, что происходило на берегу.

Я смотрела на него и чувствовала, как что-то внутри разжимается.

Три года. Три года я шла к этому моменту — через гранты, через отказы, через бессонные ночи в лаборатории, через научные конференции, где на меня смотрели с тем вежливым скептицизмом, который приберегают для молодых женщин, имеющих наглость разбираться в своём предмете. Три года — и вот оно. Средиземное море. Экспедиция. Сто тысяч евро финансирования и шесть недель исследований, которые могут стать основой моей диссертации.

Мне было двадцать четыре года, и я впервые в жизни чувствовала, что стою ровно там, где должна стоять.

— Причал D, место семнадцать, — пробормотала я себе под нос, снова сверившись с бумажкой. — Исследовательское судно «Посейдон». Отплытие в восемнадцать ноль-ноль. Всё просто.

Я закинула рюкзак поудобнее, подхватила сумку и двинулась вперёд.

Надо было сказать — каблуки были ошибкой.

Не катастрофической, не судьбоносной — просто ошибкой человека, который вылетел из Москвы прямым рейсом, в аэропорту переоделся в то, что казалось уместным для «прибытия в Монако», и совершенно не подумал о том, что деревянные доски причала и шпильки — это не то сочетание, которое стоит проверять на практике.

Я проверила.

Каблук цеплялся за каждую щель. Рюкзак тянул назад. Сумка с оборудованием норовила съехать с плеча. Солнце стояло прямо над головой и работало с той беспощадной эффективностью, на которую способно только июльское средиземноморское солнце — без тени, без пощады, без малейшего намёка на облака.

Я шла и мысленно составляла список вещей, которые сделаю иначе в следующий раз. Удобная обувь стояла первым пунктом. Очки от солнца — вторым. Третьим пунктом шло «не читать письма от института в три часа ночи перед вылетом и не пересказывать их себе по памяти вместо того, чтобы перечитать ещё раз».

Но это я выясню позже.

Причал D нашёлся без труда — указатели здесь были сделаны для людей, у которых нет времени искать. Я прошла мимо нескольких яхт, каждая из которых выглядела дороже предыдущей, и начала считать места.

Тринадцать. Четырнадцать. Пятнадцать.

Яхты становились больше по мере того, как я продвигалась вперёд. У пятнадцатого места стояло что-то с вертолётной площадкой на корме — я не удержалась и притормозила на секунду, потому что вертолётная площадка на яхте это было уже немного чересчур даже для Монако. Шестнадцатое место занимала яхта поскромнее, с флагом Панамы и командой, которая драила палубу с видом людей, делавших это уже часа три.

Семнадцатое место.

Я остановилась.

Поставила сумку на доски причала. Медленно. Потому что мне нужна была секунда — просто секунда, — чтобы посмотреть на то, что стояло у семнадцатого места, и найти в этом какой-то смысл, который согласовывался бы с логикой и здравым рассудком.

Это была не исследовательская посудина.

Исследовательские суда я знала хорошо — видела их в разных портах, в разных морях, в разных состояниях от «почти новый» до «держится из последних сил и упрямства команды». Они бывают большими и маленькими, старыми и современными, но в них всегда есть что-то — какой-то общий признак рабочего судна: оборудование на палубе, лебёдки, траловые рамы, антенны, люди в рабочих комбинезонах.

Ничего из этого здесь не было.

То, что стояло у семнадцатого места, было произведением искусства в том смысле, в каком искусством может быть вещь, созданная с одной-единственной целью — производить впечатление. Белый корпус, идеально чистый, без единого пятна или царапины, ловил солнечный свет и отбрасывал его обратно с такой самодовольной щедростью, что больно было смотреть. Три палубы. Хромированные поручни, тускло-зеркальные. Широкая корма с опущенным трапом. На носу — золотые буквы, ровные и уверенные, как подпись на важном документе: «Meridian».

Я стояла и смотрела.

Метров пятьдесят в длину. Может, чуть больше. Такие яхты я до этого видела только на фотографиях в статьях про Forbes, где их хозяева позировали с видом людей, у которых есть всё и которым от этого немного скучно.

Потом я посмотрела на бумажку.

Причал D, место 17. Исследовательское судно «Посейдон».

Потом на яхту.

Потом снова на бумажку.

Бумажка была та же самая. Яхта тоже никуда не делась.

— Ну и ладно, — сказала я вслух — привычка, от которой я безуспешно пытаюсь избавиться с подросткового возраста. — Может, Морской институт богаче, чем я думала.

Это, конечно, было абсурдом. Морской институт едва наскрёб финансирование на саму экспедицию, директор три месяца выбивал гранты и ходил с видом человека, у которого хроническое несварение. Но трап был опущен. На причале никого. И отплытие через два часа.

Я поправила лямку рюкзака — жест абсолютно бессмысленный с точки зрения физики, но психологически необходимый, — подхватила сумку и поднялась на борт.

Палуба встретила меня тишиной.

Не той тишиной, которая бывает от отсутствия звуков — здесь были звуки: слабый плеск воды о борта, далёкий гул порта, крики чаек где-то в стороне. Это была другая тишина. Та, которая живёт в пространстве, привыкшем к определённому сорту людей и определённому сорту жизни. Дорогая тишина. Намеренная.

Палуба была сделана из тика — светлое дерево, тёплое под подошвами даже через каблуки, натёртое до ровного матового блеска. Шезлонги с кремовыми подушками стояли у поручней в том порядке, который кажется небрежным, но на самом деле выверен до сантиметра. Низкий стол между ними — снова тик, снова безупречный. На столе ведёрко со льдом, в ведёрке бутылка красного, и этикетку я не знала, но по одному виду бутылки понимала, что это что-то, о чём я читала, но никогда не пробовала.

Явно не казённое.

Что-то внутри меня сказало: стоп.

Я его не послушала. У меня была бумажка с адресом, у меня была экспедиция, у меня было три года работы на кону. Когда всё это есть — маленький внутренний голос уходит на второй план.

— Есть кто-нибудь? — позвала я.

Эхо ушло куда-то вглубь судна и вернулось ни с чем.

Открытая дверь вела внутрь — в темноту, прохладу, запах дерева и чего-то ещё, едва уловимого. Парфюм, может быть. Или просто воздух, который бывает в пространстве, где никогда не бывает ничего дешёвого.

Я сделала шаг внутрь.

Потом ещё один.

Глаза привыкали к полутени после слепящего солнца снаружи, и салон проявлялся постепенно — как фотография в проявителе, деталь за деталью. Диваны цвета слоновой кости, длинные, с подушками, которые никто, судя по всему, не мял. Ковёр — тёмный, плотный, заглушающий шаги. Низкий журнальный столик с единственным предметом на нём: книгой, лежащей лицом вниз, как будто читатель только что отложил её и вышел на минуту.

На стене — картина. Большая, в простой раме, масло на холсте. Абстракция в серо-синих тонах, в которой угадывалось море — не конкретное, не географическое, а то, которое существует только в снах и в голове у людей, которые думают о нём слишком много.

Я смотрела на неё дольше, чем нужно было.

Система климат-контроля работала так тихо, что прохлада чувствовалась раньше, чем я успела её осознать. После палубного солнца это было как нырнуть в воду — сразу, всем телом.

— Привет? — повторила я тише. — Есть кто-нибудь на борту?

— Вы заблудились.