Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 16)

Два дня.

Я перестала думать о вертолёте.

Глава 7. Только вдвоём

На борт мы поднялись молча.

Не потому что говорить было не о чём. А потому что некоторые вещи после того, как случились, не нуждаются в немедленном комментарии. Они просто — есть. Занимают пространство. Дышат рядом с тобой.

Дамир встретил нас на палубе с полотенцами — молча, с тем профессиональным отсутствием взгляда, которое отличает хорошего стюарда от просто хорошего человека. Взял мокрую одежду. Принёс воды. Исчез.

Я стояла у поручней, вытирала волосы и смотрела на скалы — туда, откуда мы приплыли.

— Обед через час, — сказал Алекс сзади.

— Хорошо.

— Или позже, если хотите.

— Через час хорошо.

Пауза.

— Ника.

Я обернулась.

Он стоял в двух шагах — мокрый, с полотенцем на плечах, с тем выражением лица, которое я теперь знала: открытое, без упаковки. Смотрел на меня.

— Я не умею делать это медленно, — сказал он. — То, что начинается. Я умею либо не начинать, либо — полностью.

Я смотрела на него.

— Я знаю, — сказала я.

— Это не предупреждение.

— Я знаю, — повторила я. — Это и у меня так.

Он кивнул. Медленно. С тем серьёзным вниманием, с которым принимает информацию человек, для которого она важна.

— Тогда — через час, — сказал он.

И ушёл.

А я осталась у поручней и смотрела на скалы, и думала о том, что сказала правду. Что у меня тоже так — либо не начинать, либо полностью. Что именно поэтому я так редко начинала. Что именно поэтому последние три года моей жизни состояли из работы и моря и очень мало из всего остального.

Что, возможно, это была не добродетель.

Что, возможно, это была просто осторожность — та самая, которую я вчера ночью называла практичностью.

Тёплый ветер шёл с берега.

Где-то в глубине скал кричала чайка.

Я пошла в каюту — переодеться, выдохнуть, побыть минуту одной. Просто — одной. Просто — минуту.

Обед был простым.

Дамир поставил на кормовую палубу тарелки с холодным, — нарезанные помидоры с солью и базиликом, хлеб, белый сыр, оливки, что-то с анчоусами — и ушёл, и больше не появлялся. Не потому что его не звали — просто он умел читать пространство.

Мы ели. Говорили — о том о сём, о лёгком. Я рассказала про первую экспедицию — Тунис, двадцать два года, первый раз под водой с оборудованием, как я запуталась в шланге и профессор Ланге смотрел сверху с лодки с выражением человека, переосмысляющего свои педагогические решения.

Алекс слушал — внимательно, как всегда, — и в нужных местах улыбался. По-настоящему. Не почти.

Я поняла, что теперь буду считать именно настоящие улыбки.

Он рассказал про первый нырок на тридцать метров — как инструктор сказал, что главное не смотреть вверх слишком рано, что вид уходящей поверхности над головой у некоторых вызывает панику, — и как он специально смотрел только вверх, потому что хотел проверить, вызовет ли.

— Вызвало? — спросила я.

— Нет. — Он взял оливку. — Я почувствовал что-то другое.

— Что?

— Что поверхность — просто ещё одна граница. — Пауза. — Что за ней есть всё то же самое. Просто с другим давлением.

Я смотрела на него.

— Вы тогда уже думали вот так? В смысле — образами?

— Нет, — сказал он. — Тогда мне было двадцать три и я думал: не паникую, отлично. — Маленькая пауза. — Образами — это ваше влияние.

— Моё?

— Вы говорите образами. Постоянно. — Он посмотрел на воду. — Про разлом. Про мелководных осьминогов, которые тянутся к свету. Про горизонт, в который всегда что-то упирается в Москве.

— Это не образы. Это просто — как я думаю.

— Я знаю. — Он посмотрел на меня. — Именно поэтому.

Тишина.

Тёплая, послеобеденная, пропитанная солью и базиликом и тем особым качеством времени, которое бывает только в середине дня у моря — когда никуда не нужно идти и ничего не нужно делать, и это — не праздность, а что-то другое. Разрешение. Просто — быть.

Я редко позволяла себе просто быть.

— Алекс, — сказала я.

— Что?

— Вы сказали, что три года назад почувствовали — строите большую машину и не помните, зачем. — Я смотрела на помидоры на тарелке. — А до этого — помнили?

Долгая пауза.

— До этого мне было незачем помнить, — сказал он. — Я просто делал.

— А теперь — незачем просто делать?

Он смотрел на меня. Долго.

— Что-то изменилось, — сказал он. — Не знаю что. Не знаю когда. Просто — в какой-то момент понял, что ем правильную еду и сплю правильное количество часов и принимаю правильные решения. — Пауза. — А спрашиваю себя — зачем — и ответа нет.

— Это звучит одиноко.

Он посмотрел на меня. Не с удивлением — с чем-то более тонким.

— Да, — сказал он тихо. — Это одиноко.

Просто — да. Без смягчения, без немедленного опровержения. Просто признал — так же прямо, как признавал всё остальное, что было неудобным и настоящим.

Я не знала, что сказать.

Иногда — не нужно ничего говорить. Иногда достаточно — слышать.

Я потянулась через стол и накрыла его руку своей.

Он посмотрел на нашу руки. Потом на меня. И не убрал. Просто — перевернул свою ладонью вверх и сжал мои пальцы.