Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 15)

— Вы ныряли туда? — спросила я.

— До тридцати пяти метров. Дальше без оборудования нельзя.

— И что там?

— Тихо, — сказал он. — Очень тихо. И темнее, чем ты думаешь, даже на тридцати. — Пауза. — Это странное ощущение. Когда поверхность — вот она, видна над головой, светлая, и ты знаешь, что до неё несколько секунд. Но при этом — тишина. Полная. Только собственный пульс.

Я смотрела на него.

— Вам нравится?

— Да. — Он посмотрел вниз. — Там нет ничего лишнего.

Я подумала о том, что это — ключ. Маленький, незаметный, но точный. Человек, который ищет места без лишнего — на глубине, на яхте в открытом море, в немногих словах вместо многих.

Человек, которому лишнее мешает.

— Алекс, — сказала я.

— Что?

— Та тайна.

Пауза. Он посмотрел на меня — вопросительно, но без удивления. Как будто ждал.

— Вы сказали вчера утром — о результате и процессе. Что вам нравится результат, но это не одно и то же. — Я держалась за скалу. — Что случилось?

Долгое молчание.

Вода покачивала нас обоих — медленно, равномерно.

— Ничего конкретного, — сказал он наконец. — Просто — в какой-то момент понял, что строю очень большую и очень сложную машину. И машина работает. — Пауза. — Но я не помню, для чего строил.

Я смотрела на него.

— Когда это началось?

— Три года назад. — Он отпустил скалу, лёг на спину — лицом к небу, руки по сторонам, вода держала его сама. — После того, как закрыл самую крупную сделку в истории компании. Все праздновали. — Пауза. — Я вышел в ночь на палубу вот так же. Стоял и думал — что дальше?

— И что ответили?

— Следующая сделка, — сказал он тихо. — Других ответов не нашёл.

Я смотрела на него — плывущего на спине, лицом к небу, расслабленного так, как никогда не был расслаблен на палубе или за столом.

— А сейчас? — спросила я.

Он повернул голову. Посмотрел на меня — с воды, снизу вверх, в мокрых волосах и каплях на лице.

— Сейчас, — сказал он медленно, — мне в первый раз за три года интересно что-то кроме следующей сделки.

Тишина.

Только вода. Только далёкий крик чайки.

— Это из-за осьминогов? — спросила я.

Он засмеялся.

По-настоящему — полноценно, не тихо и не коротко, а просто засмеялся, лёжа на спине в воде у сардинской скалы, — и я смотрела на него и думала, что вот это — вот этот смех, живой и неожиданный — было, пожалуй, самым красивым из всего, что я видела за два дня. Красивее рассвета. Красивее виллы на холме. Красивее платья в шкафу.

— Вероятно, — сказал он, когда смеяться перестал. — Частично — из-за осьминогов.

— А частично?

Он смотрел на меня — лёжа на воде, серьёзно теперь, — и не торопился с ответом. Не потому что не знал. Потому что слова для этого нужно было выбирать.

— Частично, — сказал он тихо, — из-за человека, который пришёл на мой борт так, как будто имел на это право.

Я смотрела на него.

— Я перепутала причал.

— Я знаю, — сказал он. — И всё равно.

Вода качала нас обоих.

Где-то над разломом — в темноте на двухстах метрах — жило что-то медленное и холодное и прозрачное.

А здесь, у поверхности, у розовой сардинской скалы, в полдень, когда солнце стояло прямо над головой и дробилось в воде на тысячу светлых кусков — здесь было тепло.

И он смотрел на меня.

И я смотрела на него.

И это тянулось — секунду, две, три — то особое тяжёлое время, которое бывает в точке, после которой уже нет пути назад, потому что ты уже сделал шаг, или почти сделал, или стоишь на краю и знаешь точно, что сделаешь.

Я оттолкнулась от скалы.

Подплыла к нему.

Он не двигался — лежал на воде и смотрел на меня, пока я подплывала, — и что-то в его лице было очень тихим и очень сосредоточенным. Как перед нырком. Как перед тем, как отпустить воздух из лёгких и уйти вниз.

Я остановилась рядом. Держалась на воде сама — мы были на глубине, дна не было под ногами.

Его рука нашла мою под водой. Медленно. Без спешки.

— Ника, — сказал он. Тихо. Близко.

— Не говори ничего, — сказала я.

И потянулась к нему.

И он не говорил ничего.

---

Первый поцелуй у скалы был солёным от моря и осторожным — как всё настоящее, которое не хочет сломаться раньше времени.

Он держал меня — одной рукой за талию, другой у воды — и мы оба держались на плаву, и это требовало усилия, и при этом было совершенно не важно.

Он целовал медленно — как делал всё остальное. Без спешки. Без лишнего. Только — то, что нужно.

И когда мы оторвались — оба одновременно, как будто по сигналу, которого никто не подавал, — он смотрел на меня с тем выражением, которого я у него ещё не видела.

Не спокойствие. Не оценка. Не тёмное тихое под поверхностью.

Просто — он. Без слоёв. Без упаковки.

Первый раз.

— Вот, — сказал он тихо. Как будто что-то подтвердил. Для себя.

— Вот, — согласилась я.

Мы плыли обратно к тендеру медленно — не торопясь, не разговаривая.

Солнце стояло в зените. Разлом был у нас за спиной. Впереди — якорная цепь «Meridian» уходила в воду, и борт яхты белел в свете, и всё это было очень конкретным и очень настоящим.