Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 14)

— Что?

— Вы когда-нибудь делаете что-то просто потому что хочется? Не потому что это практично или правильно или вписывается в план. Просто — потому что хочется.

Долгая пауза.

Самая долгая из всех его пауз.

— Редко, — сказал он.

— Я тоже. — Я поставила крышку термоса на столик. — Я очень практичный человек, Алекс. У меня есть план на ближайшие три года. У меня есть диссертация и гранты и исследовательская программа. — Я посмотрела на воду. — И всё равно я осталась вчера на той палубе и ждала, что вы скажете. И всё равно я не спала до трёх.

Тишина.

Потом — шорох. Движение. Я почувствовала, что он сдвинулся — не встал, а именно сдвинулся, повернулся ко мне больше.

— Ника.

— Что?

— Посмотрите на меня.

Я повернулась.

Он сидел близко — ближе, чем был минуту назад, — и смотрел на меня с тем выражением лица, от которого у меня что-то сделалось с дыханием. Не резко. Просто — стало чуть менее автоматическим. Чуть более осознанным.

— Я не знаю, что из этого выйдет, — сказал он медленно. — И я не привык не знать. — Маленькая пауза. — Но я знаю, что хочу оставшиеся два дня провести так, как будто после них — не вертолёт. Просто — два дня.

Я смотрела на него.

— Это непрактично, — сказала я.

— Да.

— И немного безответственно.

— Вероятно.

— И мы оба об этом пожалеем.

— Возможно, — сказал он. — Или нет.

Я смотрела на него ещё секунду.

На его лицо — открытое, насколько оно умело быть открытым, что было не так много, но было больше, чем я видела у многих людей за годы. На серые глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни дистанции. Только — это тёмное тихое тяжёлое, которое имело вес.

— Два дня, — сказала я.

— Два дня, — повторил он.

Это было не обещание и не договор. Это было что-то проще и одновременно сложнее — просто два человека, выбирающих смотреть в одну сторону. Просто — вместе. Просто — сейчас.

Я кивнула.

Он протянул руку — медленно, без спешки — и взял мою. Не сжал. Просто взял — пальцы поверх пальцев, тепло поверх тепла — и держал.

Мы сидели и смотрели, как рассвет окончательно побеждает — как розово-сиреневое уступает место золотому, как золотое разливается по воде, как Сардиния становится видна полностью — скалы и сосны и белые стены и море, которое теперь было не тёмным, а синим, ярким, живым.

И его рука была тёплой.

И я не думала о вертолёте.

День начался иначе, чем предыдущие.

Не внешне — внешне всё было почти то же самое. «Meridian» стоял на якоре. Дамир принёс завтрак в семь. Солнце делало то, что делает средиземноморское солнце в июле — светило с той щедрой безжалостностью, от которой хочется одновременно прятаться и подставляться.

Но что-то сдвинулось.

Как тектонические плиты — я уже использовала эту метафору, но другой не нашла. Медленно, неотвратимо, без объявлений. Просто — сдвинулось. И то, что было по обе стороны разлома, теперь располагалось чуть иначе.

За завтраком мы говорили — не о деле и не о море. О детстве. Его — Бостон, старший брат, отец-инженер, который строил мосты и умер, когда Алексу было семнадцать. Моё — Владивосток, мама-учительница, дед-рыбак, который брал меня на баркасе в море с четырёх лет и говорил, что море надо уважать, а не бояться, потому что страх делает человека мельче.

— Ваш дед был прав, — сказал Алекс.

— Он всегда был прав, — сказала я. — Это было его главным недостатком. Невозможно спорить с человеком, который всегда прав.

— Вы спорили?

— Постоянно. — Я откусила инжир — снова инжир с мёдом, Дамир, судя по всему, запомнил. — Он говорил, что спорить — это думать вслух. Что человек, который не спорит, не думает, а соглашается. А соглашаться легко. Думать — трудно.

Алекс молчал секунду.

— Он звучит как человек, которого я хотел бы знать.

— Он умер восемь лет назад, — сказала я тихо. — Я до сих пор иногда начинаю набирать ему сообщение. Рефлекс. Что-то вижу интересное — и рука тянется к телефону.

Молчание.

Тихое. Не неловкое — такое, которое бывает, когда человек рядом понимает, что утешение здесь не нужно, и просто — остаётся.

— Мой отец, — сказал Алекс медленно, — я думал о нём каждый раз, когда что-то шло не так. Не за советом. Просто — думал. — Пауза. — Потом перестал. Не знаю, когда именно.

— Это не значит, что вы забыли.

— Знаю. — Он смотрел на воду. — Но иногда хочется снова — думать о нём, когда что-то идёт не так. Не получается.

— Получится, — сказала я. — Иногда это возвращается.

Он посмотрел на меня.

— Вы знаете это или просто говорите?

— Знаю, — сказала я. — По себе.

Он кивнул. Один раз. Медленно.

И не спросил больше ничего — но взял кружку и поднёс к губам, и в этом движении было что-то, что я не умела объяснить словами. Просто — человек, которому только что отдали что-то небольшое и настоящее, и он это принял. Осторожно. С тем уважением, которое люди не всегда умеют — принимать чужое настоящее не разрушая его.

После завтрака Алекс предложил искупаться.

Не на пляже — «Meridian» спустил тендер, и мы отошли на нём к тем самым скалам, у которых начинался разлом. Вода у скал была именно такой, как я видела с борта — белой от прозрачности, с дном, видным на семь метров. Солнце падало в неё вертикально и разбивалось там на светлые полосы, которые двигались вместе с мелкой рябью.

Я нырнула первой.

Вода была прохладнее, чем я ожидала, — не холодной, но достаточно, чтобы выбить воздух из лёгких на секунду и заставить тело проснуться полностью. Я открыла глаза под водой.

Видимость была метров двенадцать — больше, чем у борта. Дно — светлый песок с тёмными пятнами водорослей и скальных выходов. Рыбы — небольшой косяк зубаток прошёл сбоку, блеснул серебром и исчез. Ближе к скале — морской ёж, тёмный шар с иглами, неподвижный и самодостаточный.

Я всплыла.

Алекс был уже в воде — плыл в сторону скалы медленным уверенным кролем, как плавают люди, которые много времени провели в море. Я поплыла рядом.

У скалы мы остановились — держались за камень, смотрели вниз, туда, где светлый песок обрывался и начиналась темнота разлома.

— Вон там, — сказал Алекс. Капли воды у него на лице. Волосы мокрые — другой человек, снова. Каждая среда открывала в нём что-то новое.

Я смотрела вниз.

Разлом был виден как тёмная полоса — чёткая граница между светом и тем, куда свет не достигал. Двести метров внизу что-то жило. Медленное, холодное, прозрачное.