Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 17)

Лёгко. Крепко.

Мы сидели так — над остатками обеда, над тарелками с помидорами и хлебом, на кормовой палубе, пока солнце клонилось к западу и Сардиния светлела и темнела в зависимости от проходящих облаков.

И это было одним из самых простых и самых настоящих моментов за весь день.

Во второй половине дня Алекс работал.

Я не обиделась — не было оснований обижаться, да и желания тоже. Я устроилась на носовой палубе с ноутбуком и работала сама — составляла схему исследовательских точек, перечитывала данные по температурным аномалиям, написала длинное письмо профессору Ланге с объяснением ситуации и предварительными выводами по теоретической части.

Писала и думала о том, что хорошо работается.

Лучше, чем обычно.

Это было странно и одновременно нет — море помогало всегда. Но сегодня было что-то ещё. Какая-то фоновая теплота. Как будто за закрытой дверью горит свет.

В половине шестого Алекс вышел на палубу — без пиджака, с закатанными рукавами, с телефоном, который он на этот раз убрал в карман, а не держал в руке.

— Закончили? — спросила я.

— На сегодня, — сказал он. — Лондонский офис хочет звонок в восемь. До этого — свободен.

— Свободны, — повторила я. — Интересное слово для вашего контекста.

— Да, — согласился он. — Непривычное.

Он подошёл. Встал рядом — посмотрел на мой ноутбук, на схему исследовательских точек.

— Покажете?

Я подвинула ноутбук. Он сел рядом — близко, плечо к плечу — и смотрел на экран. Я объясняла — про точки, про глубины, про то, почему именно эти участки, про температурные градиенты и миграционные паттерны. Он слушал — внимательно, задавал вопросы. Точные, неожиданные вопросы — не специалиста, но человека, который умеет думать в незнакомом пространстве.

— Здесь, — сказал он, указав на точку у западной Сицилии, — глубина меняется резко?

— Очень. Там несколько подводных каньонов. — Я потянулась к ноутбуку, открыла батиметрическую карту. — Вот. Видите — от двухсот до восьмисот метров в радиусе километра.

— И осьминоги там?

— Если повезёт — да. Именно там я надеюсь найти Eledone cirrhosa в нетипичных глубинах. Это часть гипотезы — что температурные аномалии вытесняют виды из привычных диапазонов.

— Вы будете нырять?

— С оборудованием — до сорока метров. Глубже — только аппараты.

— У экспедиции есть аппараты?

— ROV. Дистанционно управляемый. — Я закрыла карту. — Не самый современный, но для моих задач достаточно.

Он смотрел на меня.

— Вы любите это, — сказал он.

— Что именно?

— Всё это. — Он кивнул на ноутбук. — Не как работу. Как — жизнь.

Я подумала секунду.

— Да. — Просто — да. — Это и есть одно и то же. Для меня.

— Вы говорили это раньше.

— Потому что это правда.

Он кивнул. Медленно. Задумчиво.

— Мне нравится смотреть на это, — сказал он тихо. — На то, как у человека — жизнь и работа — одно.

— У вас не так?

— У меня — не знаю. — Пауза. — Было так. Давно.

— Может вернуться.

— Может.

Он смотрел на воду. Я смотрела на него — сбоку, не прямо. На линию скулы. На закатанный рукав, под которым был виден запястный сустав — крупный, чёткий. На пальцы, лежащие на колене.

— Алекс, — сказала я.

— Что?

— Вы сказали утром — что хотите провести два дня так, как будто после них не вертолёт.

— Да.

— Как именно?

Он повернулся ко мне.

Близко. Мы сидели близко — плечо к плечу — и теперь, когда он повернулся, расстояние между нами стало другим. Не меньше в сантиметрах, но — другим. Потому что он смотрел на меня прямо, и я смотрела на него прямо, и между нами было то, что было с утра у скалы, и то, что было вчера ночью на палубе, и то, что было на террасе и на рассвете и во все предыдущие моменты — всё вместе, всё одновременно, тёплое и тяжёлое и живое.

— Вот так, — сказал он тихо.

И его рука поднялась — медленно, без спешки — и убрала волосы с моего плеча. Просто — убрала. Лёгким движением. И осталась — у основания шеи, тёплая, спокойная.

Я не двинулась.

Он смотрел на меня.

— Ника, — сказал он.

— Что?

— Можно — не спрашивать разрешения?

Я смотрела на него секунду.

— У скалы ты не спрашивал.

— У скалы ты первая потянулась.

— Это правда.

Пауза.

— Можно, — сказала я.

Он целовал иначе, чем у скалы.

У скалы было море и солёная вода и осторожность первого раза. Здесь — палуба, солнце в полнакала, тёплый воздух и никакой осторожности. Не потому что её не было — а потому что она сменилась чем-то другим. Уверенностью, что ли. Тем знанием, которое появляется после первого раза и делает второй раз другим — более полным, более точным.

Его рука у основания моей шеи. Моя — у него на груди, пальцами чувствуя ткань рубашки и под ней — тепло, живое, конкретное.

Он целовал медленно — как делал всё остальное. Без спешки, без лишнего. И в этой медленности было что-то, от чего у меня перехватывало дыхание не резко, а постепенно — как вода поднимается в трещине в скале. Неотвратимо. Терпеливо.

Когда мы оторвались — он остался близко. Лоб к виску. Дыхание у моей щеки.

— Звонок в восемь, — сказал он тихо.