Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 18)

— Знаю, — сказала я.

— До восьми — ещё полтора часа.

Я чувствовала улыбку в его голосе. Не видела — он был слишком близко. Но чувствовала.

— Полтора часа, — сказала я. — Это достаточно?

— Для чего?

— Для того, что ты имел в виду.

Он отодвинулся — ровно настолько, чтобы видеть моё лицо. Смотрел. В его глазах было то, что я теперь умела читать — тёмное и тихое и тяжёлое — но уже без попытки убрать.

— Нет, — сказал он. — Не достаточно.

— Тогда — с чего начнём?

Он поднялся. Подал мне руку.

Я взяла.

Каюта капитана располагалась на верхней палубе — отдельно от остальных, с отдельным входом, с иллюминаторами в две стены.

Я не была здесь раньше.

Она была больше моей — не намного, но заметно. Кровать — широкая, с тёмным льняным бельём. Стол у иллюминатора с несколькими книгами и навигационными картами, сложенными аккуратно. На полке — небольшой будильник, стакан с карандашами, ничего лишнего.

Пространство человека, который знает, что ему нужно.

Алекс закрыл дверь.

Обернулся.

И здесь — в этой каюте, в закрытом пространстве, без палубы и моря за спиной — всё стало иначе. Не страшнее. Просто — настоящее. Весомое. Как глубина.

Я смотрела на него.

Он смотрел на меня.

И подошёл — медленно, потому что всегда медленно — и взял моё лицо в ладони. Обе. Так, как берут что-то хрупкое — не потому что думают, что оно сломается, а потому что понимают, что оно настоящее.

— Ника, — сказал он. Тихо. Совсем тихо.

— Не нужно ничего говорить, — сказала я снова.

— Нет, — сказал он. — Это — нужно. — Пауза. — Я хочу, чтобы ты знала — это не часть договора. Это не легенда. — Его большие пальцы были у моих скул. — Это — отдельно от всего остального.

Я смотрела на него.

— Я знаю, — сказала я.

— Хорошо.

— Алекс.

— Что?

— Замолчи.

И снова — как у скалы — я потянулась первой.

Он раздевал меня медленно.

Снял толстовку — осторожно, как снимают что-то ценное, — и отложил в сторону. Остановился. Смотрел на меня — так, как смотрят, когда хотят запомнить. Не торопливо, не голодно. Внимательно. С тем качеством присутствия, которое делало всё, что он делал, — настоящим.

Я расстегнула верхние пуговицы его рубашки.

Его руки — на моих плечах, тёплые. Потом ниже — по позвоночнику, медленно, как будто считают позвонки. Я чувствовала каждый сантиметр его ладоней сквозь тонкую ткань майки, и это уже само по себе было слишком много и одновременно недостаточно.

— Ты дрожишь, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Тебе холодно?

— Нет.

Он посмотрел на меня. Понял. Провёл ладонью от плеча к локтю — медленно, успокаивающе — и ничего не сказал.

Иногда молчание — это самый точный ответ.

Мы легли на его тёмное льняное — он и я — и он был рядом, большой и тёплый, и его руки были внимательными. Не торопливыми. Не требовательными. Просто — внимательными, как всё в нём было внимательным, — и это было совсем другим, чем всё, к чему я привыкла.

Я привыкла к тому, что люди торопятся.

Он не торопился.

Он знал — и каким-то образом это знание передавалось мне — что медленное горение даёт больше тепла, чем быстрый огонь.

Его губы у моей ключицы. У основания шеи. Медленно вниз — по тому пути, которым шли его руки. Я держала его — пальцами у лопаток, у плеч — и потолок над нами покачивался в ритме качки, которая здесь была едва заметной, почти иллюзорной.

— Смотри на меня, — сказал он в какой-то момент.

Тихо. Приказ — но не властный. Просьба, у которой есть форма приказа.

Я посмотрела.

Его лицо над моим — близко, серые глаза тёмные и серьёзные — и в них не было ничего спрятанного. Ничего за слоями. Просто он — настоящий, полностью, как бывает только в самые настоящие моменты.

— Алекс, — сказала я.

— Я здесь, — сказал он.

И был.

Потом мы лежали рядом.

Иллюминаторы ловили вечерний свет — золотой, длинный, горизонтальный. Сардиния где-то там, за водой, за скалами, за разломом. Чайки замолчали. Море стихло.

Его рука лежала у меня на плече. Тяжёлая. Тёплая.

Я смотрела в потолок.

Думала о том, что в жизни есть несколько видов моментов. Есть большие — судьбоносные, очевидные, которые ты узнаёшь сразу и которые потом помнишь как точки отсчёта. И есть маленькие — тихие, простые — которые ты узнаёшь только потом. Которые важны не потому что изменили всё, а потому что изменили тебя. Немного. Незаметно. В ту сторону, в которую нужно.

Этот был, кажется, и тем и другим одновременно.

— О чём думаешь? — спросил он.

Я улыбнулась.

— О мелководных осьминогах.

Пауза.

Потом его грудь под моей щекой — я перевернулась, не сразу это заметила — начала двигаться. Тихо. Ритмично.

Он смеялся.