Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 12)

Алекс молчал.

Я повернулась к нему — он стоял рядом, облокотившись на те же перила, смотрел вниз на воду. Свет торшеров падал сбоку, и его лицо снова было другим — как вчера ночью, как сегодня утром: с теми дополнительными измерениями, которые появляются только в сумерках и в тишине.

— А вы? — спросила я. — Вы какие?

Он не ответил сразу.

— Это зависит от среды, — сказал он наконец.

— Это не ответ.

— Нет. — Он помолчал. — Но это честно.

Я смотрела на него. Он смотрел на воду.

И тут Франческа Де Санти окликнула нас с той части террасы, где собрались остальные, — весело, по-итальянски, что-то про то, что они открывают граппу двадцатилетней выдержки и без нас не начнут.

Алекс выпрямился. Я выпрямилась.

Наши руки на перилах оказались в сантиметре друг от друга.

Я не знаю, кто сдвинулся — он или я, или оба одновременно, или это была качка, которой не было, потому что мы стояли на твёрдой земле. Просто в какой-то момент его рука накрыла мою — легко, на секунду — и я почувствовала тепло его пальцев поверх своих.

Не поглаживание. Не жест из легенды. Просто — рука. Просто — секунда.

Потом он убрал.

Повернулся к гостям. Ровный голос, ровное лицо, ни тени того, что только что произошло.

А я стояла ещё секунду — смотрела на свою руку на каменных перилах — и чувствовала тепло, которое ещё не ушло.

Потом пошла за ним.

Катер отвёз нас на борт в четверть первого.

Ночь была безветренной, море — тёмным и гладким, как лакированное дерево. Сардиния светилась огнями вилл и мелькала огнями яхт в бухте. Где-то очень далеко — так далеко, что звук почти пропадал — гудел катер.

Мы сидели в тендере на расстоянии вытянутой руки, и не говорили ничего. Не потому что говорить было не о чем. А потому что то, что было между нами, в словах не нуждалось и в словах не помещалось.

На борту «Meridian» Алекс помог мне подняться по трапу — подал руку, как само собой разумеющееся, и я взяла её, как само собой разумеющееся, — и на верхней палубе мы остановились.

Лицом к лицу.

Первый раз за два дня — по-настоящему лицом к лицу, в темноте, без гостей, без контекста, без ничего, что объясняло бы, почему мы стоим так близко.

Он смотрел на меня.

Я смотрела на него.

В его глазах — в тёмных, ночных, почти чёрных — была та вещь, которую я видела в первый момент на террасе и которую он тогда убрал быстро и профессионально.

Сейчас — не убирал.

— Ника, — сказал он. Тихо.

— Что? — так же тихо.

Пауза.

Длинная. Такая длинная, что в ней умещалось несколько вопросов и несколько ответов — все одновременно, все без слов.

— Спокойной ночи, — сказал он наконец.

И отступил на шаг.

Я выдохнула — медленно, почти беззвучно.

— Спокойной ночи, — сказала я.

И пошла к своей каюте.

И остановилась у двери — не сразу открыла, постояла секунду, — и услышала, как он тоже стоит. На палубе. Неподвижно.

Потом скрип досок — тихий, удаляющийся.

Я вошла в каюту. Закрыла дверь.

Легла поверх одеяла в платье — так, как легла вчера в джинсах, — и смотрела в белый потолок.

За иллюминатором было море.

И под морем — разлом. И в разломе — темнота и давление и вещи, которые живут там, где нет света, и никогда не поднимаются к поверхности.

А мелководные — те, что тянутся к свету, — знают, что он их демаскирует.

И тянутся всё равно.

Я закрыла глаза.

И подумала — последней, уже засыпающей мыслью, — что у меня осталось два дня.

Всего два.

И что я уже не была уверена, что этого достаточно.

И что ещё меньше я была уверена в том, что этого мало.

Глава 6. Точка невозврата

Я не спала до трёх.

Не потому что думала — я как раз старалась не думать, и это было именно то занятие, которое гарантированно не даёт уснуть. Лежала и смотрела в потолок, слушала, как «Meridian» дышит вокруг меня — тихий гул двигателей в дежурном режиме, плеск воды о борт, редкие шаги Дамира где-то на нижней палубе.

Думала о том, что не думаю.

В итоге встала в начале второго, налила себе воды, взяла плед и вышла на кормовую палубу — не за ноутбуком, не за кофе. Просто потому что море ночью успокаивает иначе, чем всё остальное. Оно не говорит ничего. Просто — есть. Огромное, тёмное, равнодушное к тому, что творится на его поверхности.

Сардиния в темноте была россыпью огней на берегу.

Я сидела и смотрела на воду и думала — хотя только что решила не думать — о том, что произошло на террасе. О его руке поверх моей. О том, как он произнёс моё имя на палубе — тихо, как пробуют что-то горячее, осторожно, — и потом не сказал ничего, и отступил на шаг.

И о том, что этот шаг назад стоил ему чего-то.

Я видела.

Вопрос был не в том, что происходит — это я понимала достаточно отчётливо, чтобы не заниматься самообманом. Вопрос был в том, что с этим делать.

Вариант первый: не делать ничего. Два дня. Вертолёт до «Посейдона». Чисто, аккуратно, без последствий. Умный вариант.

Вариант второй — я даже не стала его формулировать, потому что формулировка требовала честности, к которой я в два часа ночи была не вполне готова.

Уснула я в начале третьего.

Снился мне разлом — тот, что уходил на двести метров у северных скал. Я плыла вниз, и вода становилась темнее и холоднее, и где-то на глубине светилось что-то — тихо, ровно, как фонарь в тумане.

Я проснулась в пять и не вспомнила, добралась ли до него.

На этот раз кофе я варила дольше.