Анна Лошерье – Глубже чем море (страница 11)

— Конечно.

— И всё равно берёте меня, а не кого-то из своих людей.

Пауза. Маленькая.

— Мои люди знают мой бизнес, — сказал он. — Вы знаете море.

— Здесь это важнее?

— Здесь это интереснее, — сказал он.

И убрал руку.

И мы вошли.

Вечер шёл хорошо.

Я говорила с Анной Моро о том, что современное искусство и морская биология пользуются одним и тем же методом — наблюдением без вмешательства, — и Анна Моро смотрела на меня с тем выражением, с которым смотрят на человека, которого не ожидали встретить там, где встретили.

Я говорила с сенатором Бруно об эвтрофикации прибрежных вод и о том, почему рыбацкие сообщества на Сардинии видят последствия климатических сдвигов раньше, чем любые приборы.

Я говорила с Карло Фонти — маленьким, живым, с острыми глазами — и к концу разговора о головоногих он достал телефон и попросил мою электронную почту. Просто так. Потому что, сказал он, у его фонда есть незакрытая позиция для морского биолога на следующий учебный год, и он уже три месяца не может найти подходящего человека.

Я дала почту.

Потом стояла с бокалом белого вина у края террасы и смотрела на море внизу — тёмное, живое, расчерченное огнями яхт — и думала о том, что жизнь иногда делает такие петли, которые невозможно предвидеть и бессмысленно объяснять. Просто — одна цифра, и вот ты стоишь на сардинской террасе в изумрудном платье, и тебе предлагают финансирование, о котором ты даже не мечтала.

— Фонти взял вашу почту.

Я обернулась. Алекс стоял рядом — снова появился бесшумно, снова с бокалом, снова глядя не на меня, а на море.

— Вы видели?

— Я вижу всё, что происходит на вечерах, которые я посещаю. — Пауза. — Это профессиональная деформация.

— Что он предложил?

— Не знаю. Я не слышал разговора. — Он повернулся ко мне. — Но он достал телефон. Карло достаёт телефон только тогда, когда хочет сохранить человека.

— Позицию в фонде, — сказала я. — На следующий год.

Алекс смотрел на меня.

— Вы собираетесь рассмотреть?

— Не знаю. — Я сделала глоток вина. — Зависит от условий. И от того, совместимо ли это с исследовательской программой, которая у меня уже есть.

— Совместимо, — сказал он. — Фонд Фонти работает через университетские партнёрства. Он не забирает учёных из их программ — он финансирует их внутри программ.

Я посмотрела на него.

— Откуда вы знаете структуру фонда Фонти?

Лёгкая пауза.

— Карло — мой давний знакомый, — сказал он нейтрально.

— Вы ему про меня рассказали.

Это был не вопрос. Это было утверждение, и по тому, как он чуть дольше обычного смотрел на море, я знала, что попала точно.

— Я упомянул, что на борту морской биолог с интересной специализацией, — сказал он наконец.

— Вы упомянули, — повторила я медленно.

— Да.

— До того, как мы сюда приехали.

— Да.

Я молчала секунду. Переваривала.

С одной стороны — это было вмешательство. Он сделал что-то, не спрашивая, снова. Как платье. Как вещи в каюте. Как всё остальное — с той уверенностью человека, который знает, что именно нужно, и не считает нужным согласовывать это с заинтересованными лицами.

С другой стороны.

С другой стороны, он сделал это для меня.

Не потому что это было нужно ему. Не как часть сделки, не как часть легенды. Просто — взял и сделал. Тихо, без объявлений, без ожидания благодарности.

— Алекс, — сказала я.

— Что?

— Зачем?

Долгая пауза. Дольше обычных его пауз.

— Потому что, — сказал он наконец, — человек, который работает так, как вы работаете, должен иметь возможность продолжать это делать.

Я смотрела на него.

Он смотрел на море.

Джаз из глубины виллы поменял тему — стал чуть медленнее, чуть темнее. Где-то на террасе смеялись — Франческа Де Санти, я узнала её смех. Тёплый ветер нёс запах сосен и моря и немного — жасмина откуда-то из сада.

— Спасибо, — сказала я.

— Не стоит, — сказал он.

И впервые за два дня это прозвучало не как закрытие темы.

Это прозвучало как что-то, у чего ещё нет конца.

Около одиннадцати Лоренцо Де Санти вывел гостей на нижнюю террасу — там, над самым морем, были расставлены кресла и маленький бар, и кто-то зажёг торшеры, и всё это вместе — тёплый свет, тёмное море, запах жасмина и джаз, который теперь доносился приглушённо сверху — создавало то особенное качество вечера, которое бывает только в очень правильных местах в очень правильное время.

Я стояла у каменных перил, смотрела вниз — туда, где скалы уходили в воду, — и думала о разломе, который, по словам Алекса, начинался в полукилометре отсюда. О двухстах метрах глубины. О том, что там, в темноте — ниже, чем дотянется любой свет с поверхности, — живут вещи, о которых большинство людей не думает никогда.

— О чём думаете?

Алекс. Снова рядом. Снова бесшумно.

— О разломе, — сказала я. — О том, что там, на двухстах метрах.

— Осьминоги?

— Осьминоги глубоководные — другой вид. Bathypolypus arcticus. — Я облокотилась на перила. — Они совсем другие. Медленные, холодные, почти прозрачные. Как будто глубина их вымыла.

— В противоположность мелководным?

— Мелководные — яркие, быстрые, любопытные. Они тянутся к свету. — Я помолчала. — Это не лучше и не хуже. Просто разная адаптация к разной среде.

— Вы какие предпочитаете?

Я подумала секунду.

— Мелководных, — сказала я. — За любопытство. За то, что тянутся к свету, даже зная, что он их демаскирует.