Анна Лошерье – Глубже чем море 2 (страница 6)

Она слушала. Лицо неподвижно. Только пальцы — её пальцы, которые никогда не умели врать, — нашли на столе карандаш и стали медленно поворачивать его, грань за гранью.

— Допустим, — сказала она. — Допустим, всё это правда. Допустим, ты благородный спаситель, а не человек, который покупает здание, чтобы войти в дверь, которую перед ним заперли. — Грань. Ещё грань. — Тогда вопрос: чего ты хочешь взамен.

— Ничего.

Карандаш остановился.

— Никто не вкладывает четыре миллиона за «ничего», Алекс.

— Я не «никто».

Это вышло жёстче, чем я хотел. Или ровно так, как хотел, — я не всегда различаю. Она посмотрела на меня, и что-то в её лице дрогнуло, очень коротко, потому что она тоже услышала второй слой, тот, что был под словами. Я не «никто» для тебя. Я не должен был им стать. Я сам сделал себя «никем», и теперь расплачиваюсь.

Она положила карандаш.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда условия.

— Условия.

— Если ты собираешься быть частью этого — а ты, как я понимаю, собираешься, потому что ты не из тех, кто вкладывает четыре миллиона и исчезает, — то у нас будут правила. — Она подалась чуть вперёд, и в свете настольной лампы я увидел, что она устала, по-настоящему устала, под бронёй, и что эта усталость старше сегодняшнего вечера, старше меня, и от этого мне стало нехорошо. — Правило первое. Это мой центр. Деньги дают тебе голос в совете и место в первом ряду. Они не дают тебе права решать за меня. Ничего. Никогда.

«Решать за меня».

Она выбрала эти слова не случайно. Она ничего не выбирала случайно — этому, кажется, научилась у меня, и это была самая горькая из всех возможных наград. Потому что «решать за тебя» — это было ровно то, в чём она обвиняла меня тогда, три года назад, в Бостоне, и она это знала, и я это знал, и она бросила мне это через стол спокойным ровным голосом, как бросают камень в воду, чтобы посмотреть, как далеко пойдут круги.

— Согласен, — сказал я.

Она моргнула. Кажется, ждала спора.

— Правило второе, — продолжила она, чуть быстрее. — Между нами — только работа. Никаких разговоров о прошлом. Никаких — она поискала слово, и я смотрел, как она его ищет, и впервые за вечер увидел трещину, — никаких напоминаний. Мы взрослые люди. У нас общее дело. Мы будем вести его как профессионалы, и всё, что было, останется там, где оно есть. В прошлом.

— Согласен, — сказал я.

— Перестань соглашаться.

— Ты ставишь разумные условия. Я разумный человек.

— Ты, — сказала она, и в её голосе впервые за весь вечер прорвалось что-то живое, что-то горячее, что-то настоящее, — ты самый неразумный человек из всех, кого я знаю. Ты просто умеешь хорошо это прятать.

Тишина.

Насосы гудели где-то под нами. За стеклянной стеной лежало чёрное море. Мы смотрели друг на друга через стол, заваленный распечатками о существах, которых никто никогда толком не видел живыми в их собственной тьме, и я думал о том, что согласился слишком легко. Что «только работа» — это правило, которое я нарушу. Что я уже его нарушаю — прямо сейчас, тем, как смотрю на неё, тем, что приехал, тем, что три года вёл счёт дням, не позволяя себе об этом знать.

Я встал.

— Это всё условия? — спросил я.

— Пока всё.

— Тогда у меня одно встречное. — Я застегнул пиджак. — Завтра в девять я хочу полный финансовый аудит центра. Не для совета. Для меня. Я должен видеть, где дыры, прежде чем кто-то другой ткнёт в них пальцем.

Она прищурилась.

— Это похоже на «решать за меня».

— Это похоже на «видеть карту минного поля до того, как на него ступить». — Я выдержал её взгляд. — Себастьяно Фонти уже видит эту карту, Ника. Я хочу, чтобы у тебя она была раньше, чем у него.

Я редко называл её по имени. Я заметил это сам, в ту секунду, когда оно вышло, — заметил, как оно прозвучало в тихом кабинете, как изменилось её лицо, едва-едва, как она тут же это спрятала.

— Ника, — повторил я тише. Зачем — не знаю. Просто чтобы сказать ещё раз. Три года я не произносил это имя вслух. — Я не прошу доверия. Я знаю, что у меня его нет и что я его не заслужил. Я прошу доступа к цифрам. Цифры — единственный язык, на котором мы с тобой никогда не врали друг другу.

Долгая пауза.

— Девять утра, — сказала она наконец. — Виттория даст тебе всё. И, Алекс. — Она поднялась, обошла стол, открыла дверь, недвусмысленно, окончательно. — Это был последний раз, когда ты назвал меня по имени в этом здании.

Я прошёл мимо неё в дверь. Близко. На секунду — на ту самую секунду дольше, чем нужно, — мы оказались на расстоянии, на котором я снова почувствовал её: новые духи, и под ними, упрямо, всё та же она, соль и тепло и что-то, чему я так и не нашёл названия за три года, хотя у меня было много времени искать.

— Хорошо, — сказал я.

И вышел в коридор, в гул насосов, в синие сумерки галереи, где за стеклом, в двух миллионах литров тьмы, не спал осьминог, и думал о том, что согласился на правило, которое не смогу соблюсти, и что она это знает, и что, может быть, именно поэтому она его и поставила.

Чтобы было что нарушить.

Глава 5. Трещина в смете

Ника

— Объясни мне ещё раз, — сказала я, — почему человек, которого я ненавижу, сидит в переговорной и читает наши бухгалтерские книги, как будто это его право.

— Потому что это технически его право, — сказала Виттория, не отрываясь от кофемашины. — Платиновый партнёр имеет доступ к финансовой отчётности. Это в уставе. Который, напомню, писала ты.

— Я писала его не для него.

— Уставы редко пишут с прицелом на конкретного бывшего.

Я посмотрела на неё. Виттория невозмутимо извлекла из машины два эспрессо, поставила один передо мной и села напротив с таким видом, будто мы обсуждали погоду, а не катастрофу, медленно разворачивающуюся в моей жизни третьи сутки подряд.

— Он не «бывший», — сказала я.

— Конечно.

— Он партнёр.

— Безусловно.

— Перестань.

— Ника. — Она отставила чашку. Утренний свет лился сквозь стеклянную стену, и за этой стеной море было серым, спокойным, безразличным к моим проблемам, как всегда. — Я работаю с тобой три года. Я видела, как ты хоронила Карло. Я видела, как ты выбивала разрешения, которые невозможно было выбить. Я видела, как ты по локоть в резервуаре спасала морских коньков в четыре утра. Я ни разу — ни разу — не видела, чтобы ты не спала из-за мужчины. — Она сделала паузу. — Ты не спала эту ночь.

— Я работала.

— Ты не спала, — повторила она мягко, и это было хуже любого спора, потому что в этом не было спора, только правда, та самая, которую Виттория всегда подавала в самый неудобный момент.

Я опустила взгляд в кофе.

Она была права. Я не спала. Я лежала в темноте своей квартиры в десяти минутах от центра и слушала, как внутри меня бьётся то, что я считала давно похороненным, и проигрывала снова и снова одну секунду — ту, лишнюю, когда он держал мою руку дольше, чем нужно, — и ненавидела себя за то, что проигрываю, и проигрывала снова.

Три года. Я выстроила всю свою жизнь на одном простом постулате: мне никто не нужен. Я доказала это. Я доказывала это каждый день — грантами, статьями, центром, который вырос из котлована на пустом берегу. Я была живым доказательством теоремы «человек может всё сам». И вот приходит он, садится в переговорной, читает мои книги — и одним своим присутствием ставит под сомнение доказательство, на которое я потратила три года.

— Дело не в нём, — сказала я. — Дело в том, что он прав.

Виттория молчала.

— Дыра реальна, — сказала я. — Я знала это и до него. Просто проще было не смотреть. — Я подняла глаза. — Насколько всё плохо, Виттория? По-настоящему. Без округлений в мою пользу.

Она помолчала. А потом сделала то, за что я её и держала: сказала правду.

— Плохо, — сказала она. — Деньги Wayne Holdings закрывают этот год. Но операционные расходы центра выше, чем мы закладывали в проект, — на восемнадцать процентов. Энергия. Жизнеобеспечение. Зарплаты научного штата. Со следующего года, если не появится постоянный источник, мы снова в минусе. И это, — она выдержала паузу, — без учёта Себастьяно.

— А что Себастьяно?

— А вот это, — сказала Виттория, — тебе лучше услышать не от меня.

Она встала, подошла к двери переговорной и открыла её.

Алекс сидел за длинным столом, окружённый раскрытыми папками, в рубашке с закатанными рукавами — без пиджака, и я почему-то споткнулась взглядом об его предплечья, о вены под кожей, о то, как он держал ручку, и тут же отвела глаза, разозлившись на себя. Рядом с ним лежал планшет с какой-то схемой. Он поднял голову, и на его лице не было ни «доброго утра», ни попытки сгладить, ничего человеческого — только работа, чистая, сосредоточенная, и это, как ни странно, было легче, чем всё остальное.

— Тебе нужно это увидеть, — сказал он.