Анна Лошерье – Глубже чем море 2 (страница 7)

Я подошла. Встала за его плечом — слишком близко, поняла я, но отойти теперь значило бы признать, что близко, поэтому я осталась. От него пахло кедром. Я заставила себя смотреть на экран.

На экране была схема собственности. Коробочки, стрелки, проценты. В центре — «Меридиана» и фонд Фонти. Вокруг — инвесторы, партнёры, обязательства. А сбоку, отдельной веткой, выделенная красным, шла цепочка компаний с названиями вроде «Лигурия Ди Свилуппо», «Коста Нуова Холдинг», «Марина Проджетти».

— Что это, — спросила я.

— Это Себастьяно Фонти, — сказал Алекс. — Точнее, это то, что он построил за последний год, пока ты строила центр. Девелоперские структуры. Все нацелены на одну точку. — Он провёл пальцем по экрану, и красная ветка сошлась в одну стрелку, указывающую прямо на «Меридиану». — На твою землю. Тридцать тысяч квадратных метров первой береговой линии. По текущей кадастровой — двести миллионов. По девелоперской, после перевода из научного назначения в рекреационное, — четыреста с лишним.

Я смотрела на красную стрелку.

— Он не может, — сказала я. — Земля в долгосрочной аренде у фонда. Целевое назначение — наука. Это прописано.

— Это прописано на пятнадцать лет, — сказал Алекс. — С условием финансовой устойчивости арендатора. — Он посмотрел на меня снизу вверх, и в его глазах не было торжества, только холодный, точный расчёт человека, который видит ловушку. — Если фонд становится неплатёжеспособен — а с дырой в смете это вопрос времени, — аренда расторгается. Земля возвращается в распоряжение учредительной коалиции. В которой у семьи Фонти, даже после продажи доли в центре, остаётся блокирующий голос по земельному вопросу. Юридическая тонкость. Карло никогда бы ею не воспользовался. Себастьяно — воспользуется.

Тишина.

Я выпрямилась. Отошла к окну. Серое море. Серое небо. И где-то под этим серым — стройка, котлован, четыре года жизни, двести человек штата, осьминог по имени Карло, который видит сны.

Так вот оно что. Вот почему лицо Себастьяно дрогнуло при слове «решён». Я думала, я отняла у него рычаг, продав долю. А я просто не видела другого рычага — большего, лучше спрятанного. Он не хотел владеть центром. Он хотел, чтобы центр утонул. Тогда земля вернётся к нему, и на месте моих аквариумов встанут апартаменты с видом на море, которое я отдала всю себя, чтобы защитить.

— Сколько у меня времени, — спросила я, не оборачиваясь.

— До первого финансового триггера — около года, — сказал Алекс. — Если ничего не менять. Меньше, если он ускорит события. А он будет их ускорять. Эко-скандал, проблемы с прессой, давление на меценатов — любая трещина в твоей устойчивости приближает момент.

Год.

Я стояла у стекла и чувствовала, как во мне поднимается то, чего я не чувствовала давно, — не страх, страх я переросла, а холодная, чистая, упрямая ярость, та самая, что досталась мне от деда вместе с характером. Никто не снесёт мой центр. Никто не построит апартаменты на месте, где спит осьминог, который видит сны.

— Хорошо, — сказала я. — Что нам нужно сделать.

«Нам».

Я услышала это слово в ту же секунду, что и он. Я не собиралась его говорить. Оно вышло само — старое, опасное, лёгкое, как будто три года не было, как будто между нами всё ещё было «нам», а не «вам» и «мне». Я увидела, как он услышал. Как что-то прошло по его лицу — быстро, под кожей, как тень рыбы под поверхностью.

Он не стал на это указывать. И за это — за то единственное, что он не сказал, — я почти была ему благодарна.

— Нам нужны три вещи, — сказал он, и в его голосе не было торжества, только спокойствие, на которое мне, чёрт возьми, хотелось опереться, и за это хотение я ненавидела себя сильнее всего. — Постоянный источник дохода, чтобы закрыть дыру и снять земельный триггер. Безупречная репутация, чтобы лишить Себастьяно повода для эко-скандала. И время. — Он встал. Мы оказались близко, у окна, на фоне серого моря. — Первое — это я. Второе — это ты и наука. Третье у нас есть. Год.

— Это очень похоже, — сказала я тихо, — на план, в котором я снова завишу от твоих денег.

— Это очень похоже, — сказал он так же тихо, — на план, в котором мы оба делаем то, что умеем, чтобы спасти то, что ты построила.

Мы стояли у стекла. Близко. Серое море за спиной.

И в эту секунду — спасибо, вселенная, у тебя отвратительное чувство времени — у меня зазвонил телефон. Я посмотрела на экран.

Виттория. Из соседней комнаты. Звонит, а не входит. Это значило только одно: что-то такое, что нельзя сказать при свидетеле.

Я взяла трубку.

— Что.

— Включи новости, — сказала Виттория. — Прямо сейчас. «Коррьере». Морской раздел.

Я открыла браузер. Нашла. Прочитала заголовок.

И почувствовала, как трещина в смете — та, которую мы только что разглядывали на схеме, аккуратную, будущую, годовую, — мгновенно стала настоящим.

— Ника? — сказал Алекс. — Что случилось.

Я повернула к нему экран.

«ЦЕНА ПРОГРЕССА: новый научный центр на лигурийском берегу обвиняют в уничтожении охраняемых лугов морской травы. Эксклюзивное расследование».

И подпись под фотографией бурого, мёртвого участка дна, который — я знала это, я знала каждый метр этого дна — был мёртв задолго до того, как мы вбили первую сваю.

Кьяра Дзанетти.

— Началось, — сказала я.

Глава 6. Сорок метров истории

Алекс

Я наблюдал, как она работает в кризисе, и это было похоже на то, как смотришь на хорошо спроектированную систему под нагрузкой: всё, что в спокойное время выглядит избыточным, вдруг оказывается на своём месте.

К полудню Ника собрала в переговорной восемь человек. К часу у неё на стене висела временная диаграмма: когда вбили первую сваю, когда брали пробы дна, когда — за два года до начала стройки — этот участок был задокументирован как деградировавший в отчёте, который, по счастью, опубликован в рецензируемом журнале с фиксированной датой. К двум она знала, что статья Дзанетти основана на фотографиях без геопривязки и без датировки. К трём она перестала быть в панике и стала опасной.

Я не вмешивался. Это была её война, и она вела её лучше, чем повёл бы я. Я умею воевать деньгами и юристами. Она воевала фактами, и это было красивее.

Но к вечеру стало ясно, что фактов мало.

— Журнальный отчёт двухлетней давности их не убедит, — сказала Виттория, глядя на диаграмму. — Журнальный отчёт скучный. У Дзанетти — фотография мёртвого дна и заголовок про цену прогресса. У нас — таблица. Это не равный бой.

— Тогда дадим им свою фотографию, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Я редко говорил на этих совещаниях; я приходил, слушал, считал. Когда я открывал рот, это что-то значило, и они это уже усвоили.

— У вас есть участок дна, который, как вы утверждаете, восстанавливается, — сказал я. — Не мёртвый — восстанавливающийся. Морская трава возвращается. Если это правда —

— Это правда, — сказала Ника.

— Тогда это нужно снять. Под водой. С геопривязкой, с датой, с вами в кадре. Не таблицу. Живое дно. Учёного, который показывает, как природа отвоёвывает то, что у неё отняли годы назад. — Я посмотрел на неё. — Это не таблица. Это история. С историей вы их побьёте.

Тишина в переговорной.

Ника смотрела на меня, и я видел, как она взвешивает — не идею, идея была хорошей, она это понимала, а то, что идея пришла от меня. Это была её вечная дилемма теперь: брать ли хорошее, если оно из моих рук.

— Кто будет снимать, — сказала она наконец.

— У нас есть Маттео, — сказала Виттория. — Он сертифицированный подводный оператор. И он знает участок.

Что-то во мне отметило это имя. Маттео. Я не знал ещё, кто такой Маттео, но что-то отметило — то самое тёмное, старое, не подчиняющееся расчёту, что просыпается в мужчине при определённом тоне, которым женщина в соседней комнате произносит мужское имя. Я отложил это. Это был не тот фронт. Пока.

— Хорошо, — сказала Ника. — Завтра на рассвете. Пока вода спокойная и видимость лучшая. — Она собрала бумаги. — Маттео снимает. Я веду съёмку — я знаю участок лучше всех. — Пауза. Она посмотрела на меня, и я понял, что сейчас произойдёт что-то, чего она сама от себя не ожидала. — И ты.

— Я?

— Ты дайвер. — Это прозвучало почти как обвинение. — Или был им. Мне нужен третий — страхующий, с камерой запасного ракурса. Маттео занят основной съёмкой, я веду. Если ты предлагаешь спасать репутацию центра под водой, ты идёшь под воду. Или это была идея для других.

Это была проверка. Я понял это сразу. Она бросала мне вызов, рассчитывая, что я откажусь, — что у миллиардера найдётся совет директоров, перелёт, что угодно, лишь бы не лезть в пятнадцатиградусную воду на рассвете. И тогда она сможет сказать себе: вот, видишь, он только на словах.

— В шесть, — сказал я. — Где брать снаряжение.

Что-то мелькнуло в её лице. Я так и не научился до конца читать это «что-то». Может, разочарование, что я не отступил. Может, наоборот.

— Дайвинг-центр на нижнем уровне, — сказала она. — Скажи, что от меня. — И, уже в дверях, не оборачиваясь: — Надеюсь, ты не растерял форму, Вэйн. Сорок метров не прощают людей, которые три года просидели в кабинетах.

— Сорок метров, — сказал я ей в спину, — не прощают только тех, кто перестал уважать воду. Я не перестал.

Она остановилась. На секунду. На ту самую секунду дольше, чем нужно.

А потом ушла.

* * *

Рассвет над лигурийским берегом был серо-розовым, тихим, с тем особым штилем, который бывает только в первые часы, до того, как проснётся ветер. «Посейдон» — да, тот самый «Посейдон», и Марко на мостике, который при виде меня поднял бровь и не сказал ничего, что было хуже всех слов, — вышел из марины в половине шестого и встал на якорь над участком в шесть.