Анна Лошерье – Глубже чем море 2 (страница 2)
— Эту строчку. Wayne Holdings. Убери из списка.
Виттория посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что предложил вычерпать море чайной ложкой. Вежливо. С заботой. С отчётливым подтекстом «возможно, тебе нужно присесть».
— Ника. Это четыре миллиона евро.
— Я знаю, сколько это.
— Это не «строчка». Это четверть бюджета на первый операционный год. Это то, что закрывает дыру, которую оставил выход семьи Фонти после смерти Карло. Это, — она понизила голос, хотя на галерее, кроме нас и ставриды, никого не было, — это разница между «центр работает» и «центр через восемь месяцев продаёт коллекцию и закрывается».
Каждое слово было правдой. В этом и заключалась проблема с Витторией — она всегда говорила правду, и всегда в тот момент, когда правда была мне особенно неудобна.
Я отвернулась к стеклу.
Ставрида сделала ещё один оборот. Свет рассыпался по полу. Где-то внизу, в глубине, у самого основания аквариума, лежал, свернувшись в расщелине искусственной скалы, наш главный обитатель — гигантский тихоокеанский осьминог, которого технический персонал между собой звал Карло, а я — никак, потому что давать имя осьминогу, который проживёт от силы четыре года, мне казалось слишком грустным занятием для человека, который и так слишком много времени проводит, прощаясь.
Карло. Конечно, Карло.
Старик бы посмеялся.
— Откуда деньги, — сказала я.
— В смысле?
— Wayne Holdings. Как они вообще на нас вышли? Мы не размещали платиновый пакет в открытую. Это был закрытый круг. Приглашения.
Виттория помолчала. И в этой паузе я услышала больше, чем хотела.
— Они не выходили на нас, — сказала она наконец. — Они выходили на семью Фонти.
Я обернулась.
— Что.
— Доля. — Она говорила осторожно, как сапёр. — Та, что висела после смерти Карло. Себастьяно полгода не мог её ни продать, ни оформить, потому что наследство в споре. И тут появляется покупатель на всё разом — выкупает обязательства Фонти перед центром и заходит как платиновый партнёр. Чисто. Быстро. Дорого. Юристы сказали — лучшее, что могло с нами случиться. Я тоже так сказала. Ты, — она сделала аккуратную паузу, — кивнула.
Я очень медленно положила планшет на перила.
Так вот как это работает. Не звонок. Не письмо. Не «Ника, нам нужно поговорить» спустя три года. Нет. Это было бы слишком просто, слишком человечно, слишком — нормально. Алекс Вэйн не возвращается в чью-то жизнь через дверь. Он покупает здание.
Он не написал мне ни строчки за три года. Зато выкупил долю в деле всей моей жизни и вписал себя в мой список платиновым партнёром, и сделал это так аккуратно, что я узнала об этом за три дня до открытия, из третьей колонки Excel, стоя над аквариумом и разговаривая со ставридой.
Это было так на него похоже, что мне захотелось засмеяться.
И заплакать.
И, может быть, утопить кого-нибудь в карантинном резервуаре, желательно — самого Алекса Вэйна, желательно — медленно.
— Сними его, — повторила я.
— Ника —
— Я найду четыре миллиона. Я найду четыре миллиона за три дня, я найду их под камнями, я найду их во сне, я продам собственную диссертацию по частям, но я не возьму ЭТИ деньги.
Виттория не двинулась. Она смотрела на меня тем долгим взглядом, которым смотрит человек, видящий гораздо больше, чем ему говорят. Виттория знала про Алекса ровно то, что знали все: что когда-то, давно, до фонда, до «Меридианы», у директора Соколовой была какая-то история с каким-то очень богатым мужчиной, которая ничем не кончилась. Подробностей она не знала. Я никому не рассказывала подробностей. Подробности я держала там же, где держу данные по неопубликованным экспедициям, — в защищённой папке, к которой нет доступа ни у кого, включая, в плохие дни, меня саму.
Но Виттория была умна. И сейчас она складывала два и два, и я видела по её лицу, что сумма ей не нравится.
— Это тот самый Уэйн, — сказала она.
Не вопрос. Утверждение. Как и у меня минуту назад.
Я не ответила. Это и был ответ.
Виттория медленно выдохнула, провела рукой по идеально гладким волосам — её единственный жест, выдающий, что она тоже человек, — и сказала очень тихо, очень спокойно, тем тоном, которым говорят с человеком, стоящим на краю:
— Хорошо. Допустим, я сниму его из списка. Допустим, ты найдёшь четыре миллиона под камнями. — Она сделала паузу. — Но ты не сможешь снять его с открытия.
— Почему.
— Потому что он уже подтвердил участие. Лично. — Виттория посмотрела на планшет, потом на меня. — Он будет здесь, Ника. Через три дня. В этом зале.
Внизу, в двух миллионах литров синевы, ставрида сделала ещё один оборот, и свет в последний раз прошёлся по моему лицу холодными дрожащими пятнами.
Три года, два месяца и одиннадцать дней.
Я всё-таки считала.
* * *
Остаток дня я провела, делая вид, что у меня нет личной жизни, личного прошлого и личной катастрофы, медленно разворачивающейся в третьей колонке Excel.
Это, к слову, навык. Серьёзный, отдельный, нигде не сертифицируемый навык — функционировать на высоком профессиональном уровне, когда внутри тебя обрушивается шахта. Я освоила его в совершенстве за последние пять лет. Думаю, если бы за это давали учёные степени, у меня была бы вторая.
Я провела дегустацию для кейтеринга и сказала, что фокачча суховата, хотя не почувствовала вкуса ни одного из двенадцати образцов. Я согласовала схему рассадки на триста человек и трижды поймала себя на том, что оставляю пустое место в первом ряду, и трижды его заполняла. Я выслушала главного инженера по поводу резервного контура охлаждения и ответила что-то настолько разумное, что он ушёл довольный, хотя я не помню ни слова из того, что сказала.
И всё это время, фоном, под всем, шёл один и тот же тихий разговор, который я вела сама с собой — старая привычка, от которой я так и не избавилась, только научилась вести его про себя, а не вслух, потому что директор фонда, бормочущий под нос, производит, как выяснилось, неоднозначное впечатление.
Проблема была в том, что я слишком хорошо знала собственное тело, чтобы ему врать. А тело уже всё решило. Тело помнило раньше головы — оно всегда помнит раньше. Я поняла это ещё на галерее, в ту секунду, когда прочитала строчку: руки выдали меня первыми. Большой палец сам нашёл тонкий белый шрам на левой ладони — от кораллового пореза, восемь лет назад, у мыса Корсо, — и принялся водить по нему туда-сюда, туда-сюда, как делал всегда, когда я лгала самой себе.
Я заставила себя остановиться.
Сжала ладонь в кулак.
К восьми вечера центр опустел. Дневная смена ушла, ночная заступила на пост у мониторов жизнеобеспечения, и «Меридиана» погрузилась в то особое состояние, которое я любила больше всего, — когда здание принадлежало только воде и мне.
Я спустилась в главную галерею.
Свет в зале был приглушён до синих сумерек — ночной режим, имитация глубины, в которой обитатели аквариума успокаивались и начинали жить своей настоящей, неэкскурсионной жизнью. Я подошла к стеклу. Прижала к нему ладонь — ту самую, со шрамом.
В расщелине искусственной скалы, у самого дна, в зыбком синем свете медленно разворачивался осьминог.
Карло.
Я смотрела, как он перетекает по камню — восемь рук, ни одной кости, чистая воля и чистая мысль, существо, которое решает задачи, которое узнаёт лица, которое, если верить последним работам, видит сны. Он подплыл к стеклу с той стороны и завис напротив моей ладони, и один глаз — золотисто-горизонтальный, древний, нечеловеческий и почему-то очень понимающий — остановился на мне.
— Ну вот, — сказала я вслух.
Старая привычка. Здесь, по крайней мере, меня никто не слышал. Кроме осьминога. А осьминог умел хранить секреты — лучше, чем все люди, которых я знала.
— Он возвращается.
Карло сменил цвет. Едва заметно — от красновато-бурого к более бледному, прохладному оттенку, рябь прошла по коже, как тень облака по воде. Я не знала, что это значит. Никто толком не знает, что это значит. Может, любопытство. Может, ничего. Может, просто свет.
Но мне в ту секунду показалось, что он понял.
— Я знаю, — сказала я. — Я тоже не в восторге.
Я стояла так ещё долго — ладонь на стекле, между мной и осьминогом полметра акрила и восемь лет, и три года, и одна строчка в Excel. Море во мне молчало. Море снаружи, за стенами центра, за тонкой полосой ночного пляжа, тоже молчало — спокойное, тёмное, бесконечное, то самое, ради которого я отдала всё, что у меня было.