Анна Листерн – ТОКСИЧНЫЕ ОТНОШЕНИЯ С РОДИТЕЛЯМИ (страница 3)

– Это что? – она трогает свитер. – Старый? Почему не новый?

– Новый жмёт.

– Я сказала, не жмёт. Переоденься.

– Мам, мне в нём неудобно. Я весь день сидеть…

– Переоденься, – её голос становится жёстче. – Я не для того покупала, чтобы ты это в шкафу держала. Ты не ценишь ничего.

Я переодеваюсь. Новый свитер – тёмно-синий, с высоким горлом – давит на шею, хотя физически, наверное, не давит. Просто я чувствую, как он меня душит. Как всё, что она выбирает.

– Волосы расчеши, – говорит она. – И собери. Распущенные волосы – это неряшливо.

– Все девчонки ходят с распущенными.

– А ты не все девчонки. Ты моя дочь. Сделай, как я сказала.

Я собираю волосы в хвост. Смотрю в зеркало: строгий хвост, тёмный свитер, бледное лицо. Мне шестнадцать, но я выгляжу на двенадцать или на сорок. Я не знаю, как выглядит мой возраст.

В школе легче. Не намного, но легче. Там есть Катя, есть уроки, где я могу думать о чём-то другом. Но даже в школе мама контролирует меня через классную. Классная, Ирина Викторовна, добрая женщина, но она считает маму «ответственной матерью» и всегда на её стороне.

На перемене Катя отводит меня в угол.

– Что случилось? – спрашивает она. – Ты какая-то…

– Нормально, – говорю я.

– Не ври. Ты вчера писала, что телефон отобрали.

– Вернули. Но она сказала, что позволит классной. Насчёт мероприятия.

– Какого мероприятия?

– Я сказала, что в библиотеке что-то по литературе. Чтобы к тебе зайти.

Катя смотрит на меня с тревогой.

– Аня, ты же понимаешь, что это не нормально? Что ты должна врать, чтобы просто зайти к подруге?

Я отворачиваюсь. Мне стыдно. Не перед Катей – перед собой. Я знаю, что это не нормально. Но я не знаю, что с этим делать.

– У нас всё сложно, – говорю я привычную фразу.

– У тебя не «сложно». У тебя… – она замолкает, подбирает слово. – Это жестоко.

– Не говори так, – прошу я. – Они не жестокие. Они… заботятся.

Катя качает головой.

– Забота – это когда спрашивают, что ты хочешь. А не когда решают за тебя.

Я молчу. Она не понимает. Никто не понимает, как это – когда люди, которые должны быть твоей защитой, становятся тюрьмой. И когда ты говоришь об этом, все видят только «заботливых родителей» и «неблагодарного ребёнка».

Вечером я возвращаюсь домой ровно в шесть, как велено. Мама встречает меня в прихожей.

– Ну как? – спрашивает она.

– Нормально.

– Я звонила Ирине Викторовне. Она сказала, что никакого мероприятия в библиотеке не было.

Мир останавливается. Я стою с рюкзаком в руках и чувствую, как пол уходит из-под ног.

– Я… – начинаю я.

– Ты мне врёшь, – голос мамы не повышается, но становится ледяным. – Ты врёшь, гуляешь неизвестно где, а потом удивляешься, почему я тебе не доверяю.

– Я была у Кати, мы делали физику…

– Катя? – мама усмехается. – Твоя подружка, у которой в дневнике одни тройки? С ней ты собралась физику учить?

– Она хорошо объясняет…

– Замолчи. – мама подходит ближе. – Ты меня опозорила перед Ириной Викторовной. Я ей говорю, что моя дочь ответственная, а она мне: «Анна сказала, что в библиотеке? Странно, у нас ничего не запланировано».

Я хочу объяснить, что классная могла не знать, что мероприятие организовали сами ученики, что это была просто договорённость. Но я понимаю, что это бесполезно.

– Где телефон? – спрашивает мама.

– В кармане.

– Давай сюда.

Я отдаю телефон. Она кладёт его на полку.

– Телефон ты получишь, когда исправишь все двойки и докажешь, что тебе можно доверять. А пока будешь ходить в школу и сразу домой. Я буду встречать тебя после уроков.

– Мам, нет! – вырывается у меня. – Мне шестнадцать лет! Все ходят сами!

– Все – не моя дочь, – отрезает она. – И не смей на меня кричать.

Я сжимаю кулаки. Внутри всё кипит, но я молчу. Я знаю: если сейчас заплачу или закричу, она скажет, что я истеричка, и позвонит папе. А папа…

Папа приходит в восемь. Он не здоровается, проходит на кухню. Мама что-то тихо говорит ему на ухо. Я сижу в своей комнате, дверь открыта – нельзя закрывать, когда папа дома.

– Анна, выйди, – слышу я его голос.

Я выхожу. Он сидит за столом, мама стоит рядом, скрестив руки. Я останавливаюсь в дверях.

– Подойди.

Я подхожу. Он смотрит на меня снизу вверх, и от этого взгляда у меня немеют ноги.

– Ты соврала матери, – говорит он. Не спрашивает, утверждает.

– Я хотела…

– Я не спрашиваю, что ты хотела. Я спрашиваю: ты соврала?

Я молчу. Потом киваю.

– Смотреть на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я поднимаю глаза.

– Ты понимаешь, что ложь – это неуважение? – он говорит спокойно, и это хуже крика. – Ты не уважаешь нас. Ты не ценишь, что мы для тебя делаем.

– Я ценю…

– Нет, не ценишь. Если бы ценила, ты бы не врала. Ты думаешь, мы враги? Мы пытаемся тебя защитить. Вокруг столько опасности, а ты… – он качает головой. – Ты как слепой котёнок.

Мама подхватывает:

– Она была у Кати. У этой Кати родители развелись, она сама не знает, где ночует.

– Катя ночует у себя дома, – говорю я.

– Ты что, с ней живёшь, чтобы знать? – папа повышает голос. – Ты вообще не понимаешь, с кем общаешься. Эти люди тебя не воспитают, им на тебя наплевать.