Анна Лим – Сломана (страница 1)
Анна Лим
Сломана
Клеймо
Кэти проснулась в шесть утра оттого, что в форточку лез холодный сентябрьский воздух и запах жженых листьев. Сосед, старый хрыч Егорыч, опять палил мусор на участке, несмотря на запреты. Кэти полежала минуту, глядя в беленый потолок с трещиной в углу, похожей на русло пересохшей реки. Трещина была старая, знакомая до каждого изгиба, и то, что она никуда не делась за десять лет, вызывало не раздражение, а странное, тягучее спокойствие. Вещи в этом городе не менялись. Люди тоже.
Она спустила ноги с кровати, нашарила тапки. Пол был ледяной. В доме пахло вчерашней гречкой и пылью от книг, которые она так и не разобрала после переезда. Переездом это назвать было сложно — перетащила три коробки из квартиры матери через две улицы, когда старуха окончательно слегла, а потом и померла. Кэти осталась в этом доме не потому, что любила его, а потому, что сил на новый поиск не было. И денег тоже.
Она прошла на кухню, включила чайник. В окно било солнце, низкое, осеннее, негреющее. За окном — палисадник с пожухлыми георгинами, забор, за которым торчала ржавая «Нива» соседа, а дальше — бескрайнее поле, уходившее к горизонту серой щетиной скошенной пшеницы. Глубинка. Дыра. Место, где люди рождались, спивались и умирали, часто в одной и той же последовательности, но с разными интервалами.
Она работала психотерапевтом. Звучало гордо. На деле — принимала в арендованной комнатушке при районной поликлинике, где пахло хлоркой и старыми бахилами. Клиенты — три категории: бабы с депрессией на фоне мужей-алкоголиков, мужики с депрессией на фоне того, что они алкоголики, и подростки, которых тащили за шкирку встревоженные матери. Кэти выслушивала, кивала, прописывала афобазол или глицин. Иногда помогало. Чаще — нет.
Клеймо неудачницы прилипло к ней само. Она не боролась. Зачем? В тридцать четыре года у нее не было мужа, не было детей, не было ипотеки, не было даже кошки. Была только эта трещина на потолке и диплом столичного университета, который она когда-то, в другой, прошлой жизни, защитила с отличием. Тогда ей казалось, что она будет спасать людей. Разбирать сложные случаи. Психоанализ, гештальт, когнитивно-поведенческая — она владела инструментарием, как хирург скальпелем. Но скальпель ржавел без дела. В этом городе никому не нужен был психоанализ. Тут нужно было просто выжить.
Кэти налила кипяток в кружку с отбитой ручкой, бросила пакетик дешевого чая. Сделала глоток. Чай был горький, терпкий, оставлял на языке вяжущую пленку.
Телефон завибрировал на столе, дернулся, как живой. Номер незнакомый. Кэти хотела сбросить — в такую рань звонили либо мошенники, либо пьяные бывшие пациенты, требующие немедленного спасения. Но палец сам скользнул по экрану.
— Алло.
В трубке молчали. Кэти слышала только дыхание — частое, поверхностное, с легким присвистом. Так дышат люди, которые только что бежали или которые загнали страх глубоко в грудь, но он все равно вырывается через гортань.
— Говорите, — сказала Кэти жестче.
— Кэти? — голос женский, незнакомый, с хрипотцой. — Это Светлана. Я... я знаю, это странно. Мне дал ваш номер один человек. Сказал, вы не откажете.
Кэти поморщилась. Еще одна. Сейчас начнется: «я боюсь выходить на улицу», «муж пьет», «дети не слушаются». Она допила чай, поставила кружку на стол с глухим стуком.
— Слушаю вас, Светлана. Но предупреждаю, я не занимаюсь частной практикой в обход поликлиники. У меня нет лицензии на частный прием.
— Мне плевать на лицензию, — перебила женщина. — Мне нужно встретиться. Лично. Это не телефонный разговор.
— Что-то срочное? Угроза жизни?
Пауза. Дыхание стало еще чаще, превратилось в почти всхлип.
— Да. Только я не знаю, чьей жизни. Моей или... чьей-то еще.
Кэти почувствовала, как холодок пробежал по спине. Не от страха — от профессионального чутья. Так не говорят обычные ипохондрики или жертвы домашнего насилия. В голосе Светланы звучала обреченность. Так звучат люди, которые уже приняли факт, что что-то плохое неизбежно, но еще надеются на чудо.
— Приходите в мой кабинет при поликлинике. В одиннадцать. Улица Советская, четырнадцать, второй этаж.
— Нет, — голос Светланы стал резким. — Только не в поликлинику. Он может там быть.
— Кто «он»?
Снова молчание. Кэти услышала, как на том конце провода что-то стукнуло — возможно, женщина прижала трубку к груди, пытаясь унять сердцебиение.
— Приходите ко мне домой, — сдалась Кэти. Она продиктовала адрес, чувствуя, что совершает ошибку. Но любопытство — или что-то другое, более темное, что она в себе давно похоронила, — взяло верх.
Светлана отключилась, не попрощавшись.
Кэти допила остывший чай. Посмотрела на трещину в потолке. Та никуда не делась.
---
Светлана пришла через сорок минут. Кэти ждала ее у окна, кутаясь в старый вязаный кардиган. Женщина вышла из такси — старой «Лады» с шашечками — и замерла у калитки, оглядываясь по сторонам, как затравленный зверь. Кэти отметила ее движения: резкие, рваные, голова втянута в плечи, руки прижаты к груди, будто она ожидала удара. Одежда — дорогой плащ песочного цвета, но мятый, несвежий. Туфли на низком каблуке, но грязные, словно она шла пешком по проселку. Несоответствие деталей бросалось в глаза. Женщина явно следила за собой, но в последние дни — или недели — перестала.
Кэти открыла дверь до того, как Светлана успела постучать.
— Заходите.
В прихожей Светлана сняла плащ, повесила его на крючок, но сделала это машинально, не глядя. Ее глаза бегали по стенам, по старой мебели, по фотографиям матери Кэти на комоде. Она словно искала что-то — или кого-то.
— Чай? Кофе? — спросила Кэти, проходя на кухню.
— Воды.
Кэти налила стакан из-под крана, поставила на стол. Светлана села на табурет, обхватила стакан обеими ладонями, но пить не стала. Ее пальцы дрожали мелкой, противной дрожью. Кэти заметила, что ногти обкусаны до мяса, а на безымянном пальце правой руки — след от кольца, белая полоска незагорелой кожи. Кольцо, видимо, сняли недавно.
— Рассказывайте, — Кэти села напротив, положила руки на стол, демонстрируя открытость. — Без предисловий. Что случилось?
Светлана подняла глаза. Кэти увидела в них не страх — страх она видела сотни раз. Она увидела пустоту. Так смотрят люди, которые прошли через что-то, что выжгло их изнутри, оставив только оболочку.
— Меня зовут Светлана Новикова, — начала она, и голос ее звучал ровно, почти механически. — Два года назад я попала в аварию. Легкая черепно-мозговая, сотрясение. Невролог посоветовал психотерапевта для реабилитации. Мне порекомендовали Александра Ковалева. Очень хороший специалист, из Москвы, но практиковал у нас, в области. Дорогой, но я могла себе позволить.
Она замолчала, сделала глоток воды. Кадык дернулся.
— Сначала все было прекрасно. Он помог мне справиться с тревожностью. Я стала лучше спать. Потом он начал... задавать вопросы. О моем детстве, о родителях, о муже. Я рассказывала. Он слушал. Он умел слушать, как никто. Вы понимаете?
Кэти кивнула. Она понимала. Умение слушать — главное оружие психотерапевта. И главная ловушка.
— Через полгода я развелась с мужем. Сама. Он меня не бил, не пил, не изменял. Просто Ковалев... он объяснил мне, что я несчастлива в браке. Что муж меня подавляет. Что я должна быть свободной. Я поверила. Потом я уволилась с работы. Хорошая должность, начальник отдела в страховой компании. Ковалев сказал, что работа меня разрушает. Что мое истинное призвание — помогать людям. Я пошла на курсы волонтеров.
Светлана говорила, и Кэти видела, как ее лицо меняется. Из пустого и отрешенного оно становилось злым, почти яростным.
— Он заставлял меня вести дневник. Каждый день. Я писала о своих чувствах, о снах, о страхах. Он читал и... комментировал. Говорил, что я делаю успехи. Что я становлюсь сильнее. А на самом деле я становилась зависимой. Я не могла принять ни одного решения без его одобрения. Даже какое платье надеть. Даже что съесть на завтрак.
— Почему вы не прекратили сеансы? — спросила Кэти.
Светлана усмехнулась. Усмешка вышла кривой, страшной.
— Потому что он был единственным человеком, который меня «понимал». Он так говорил. И я верила. А когда я пыталась уйти, он... он начинал звонить. Ночью, днем. Говорил, что я не справлюсь без него. Что я снова впаду в депрессию. Что я могу навредить себе. И однажды я действительно попыталась. Порезала вены.
Она задрала рукав платья. На запястье — тонкие белые шрамы, старые, но заметные.
— Скорая, больница, швы. Он приехал ко мне в палату. Сидел у кровати, держал за руку. Сказал, что теперь точно меня не оставит. Что я слишком слаба. И я вернулась.
Кэти молчала. Ей было что сказать, но она знала: сейчас нужно просто слушать. Светлана сама выйдет к главному, если ей не мешать.
— Три месяца назад я сбежала. Просто купила билет на поезд и уехала к тетке в другой город. Отключила телефон. Неделю жила, как в раю. А потом... потом начались звонки. Он нашел меня. Сказал, что я неблагодарная тварь. Что он вложил в меня душу, а я предала. Сказал, что теперь я заплачу.
— Как именно заплатите?
Светлана полезла в карман плаща, висевшего на стуле, и достала сложенный вчетверо лист бумаги. Протянула Кэти. Та развернула.
На листе — распечатанная на принтере фотография. Кэти увидела себя. Снимок сделан через окно кухни. Вот она стоит у плиты, в том самом кардигане, с кружкой чая. Качество плохое, но лицо узнаваемо.