Анна Лим – Сломана (страница 3)

Кэти кивнула. Это уже интересно. Если Ковалев вел подробные записи о пациентах, там может быть компромат на него самого. Или как минимум — карта его методов.

— Что он любил? Еда, напитки, привычки?

— Кофе. Только черный, без сахара. Курил трубку, но редко, только когда думал. Вишневый табак, запах сладковатый. Еще он любил классическую музыку. В кабинете всегда играл Шопен или Рахманинов. И книги... у него была огромная библиотека. Не только по психологии — философия, история, даже оккультизм. Он говорил, что настоящий психотерапевт должен знать всё о человеке, включая его веру в сверхъестественное.

— Оккультизм? — Кэти насторожилась.

— Да. У него были книги по демонологии, по шаманизму, по тибетским практикам. Я спросила однажды, зачем ему это. Он ответил: «Чтобы понимать, во что люди готовы верить. А когда знаешь, во что человек верит, ты знаешь, как им управлять».

Кэти запомнила это. Она уже начинала складывать пазл. Ковалев — не просто манипулятор. Он коллекционер душ. Он изучает людей, как энтомолог изучает бабочек, прежде чем наколоть их на булавку.

— Теперь самое важное, — Кэти подалась вперед. — Его слабости. У каждого есть слабости. Что ты заметила?

Светлана задумалась. Молчала долго, минуты две. Кэти не торопила. Она знала: в такие моменты память работает, как старый компьютер — медленно, но, верно, перебирая файлы.

— Он не выносил, когда его перебивали, — наконец сказала Светлана. — Однажды во время сеанса я случайно заговорила, не дождавшись, пока он закончит. Он замолчал. Просто замолчал и смотрел на меня. Взгляд стал... пустым. Не злым, а именно пустым, как будто меня нет. Это было страшнее любой угрозы. Я извинилась, и он продолжил, как ни в чем не бывало. Но я запомнила.

— Еще.

— Он ненавидел, когда сомневались в его профессионализме. Однажды я сказала, что мне кажется, терапия не помогает. Он улыбнулся, но глаза остались ледяными. И на следующем сеансе он так меня вывернул наизнанку, что я рыдала час после. А потом благодарила его за «прорыв».

Кэти кивнула. Классика. Уязвленное эго — ахиллесова пята любого нарцисса. А Ковалев, судя по описанию, был именно нарциссом, возможно, с психопатическими чертами.

— Еще, — повторила она.

— Женщины, — Светлана отвела взгляд. — У него было что-то связанное с женщинами. Не секс, нет. Он никогда не приставал, не намекал. Но он... коллекционировал их. Его пациентки были только женщины. И каждая из них становилась... сломанной. Я потом проверяла, искала в соцсетях тех, кого видела в его приемной. Многие удалили страницы. Некоторые сменили имена. Одна — я точно знаю — попала в психиатрическую клинику.

— Он их ломал, — подытожила Кэти. — Но зачем? В чем цель?

— Не знаю. Может, он так самоутверждался. Может, мстил кому-то в прошлом. Может, просто получал удовольствие от процесса. Я не психолог, Кэти. Я жертва. Я могу только рассказать, что видела.

Кэти встала, прошлась по кухне. Солнце уже поднялось выше, заливая комнату холодным осенним светом. В голове крутился план. Пока смутный, но уже обретающий контуры.

— Ты говорила, он звонил тебе после побега. С какого номера?

— Номер был скрыт. Но однажды я успела записать разговор. На диктофон в телефоне. Я не знаю, зачем я это сделала. Наверное, чувствовала, что когда-нибудь пригодится.

Светлана достала телефон, покопалась в настройках, включила запись. Из динамика полился голос — низкий, бархатный, с легкой хрипотцой. Голос, который хотелось слушать. Голос, которому хотелось верить.

«Светлана, ты совершаешь ошибку. Ты думаешь, что сбежала от меня, но на самом деле ты бежишь от себя. Я — единственный, кто тебя понимает. Единственный, кто может тебе помочь. Вернись, и мы всё исправим. Ты же знаешь, я желаю тебе только добра».

Кэти слушала, и по коже шел мороз. Не от слов — от интонации. Ковалев говорил так, словно убаюкивал. Словно пел колыбельную. И в этой колыбельной была угроза, скрытая за мягкостью.

— Выключи, — сказала она.

Светлана послушно нажала на паузу.

— Этого мало, — Кэти покачала головой. — Запись не доказывает угроз. Он говорит как заботливый врач. В суде это развалится за пять минут.

— И что делать?

— Искать другие доказательства. Искать других жертв. Если он ломал женщин системно, значит, есть те, кто готов говорить. Нужно их найти.

Кэти взяла телефон, набрала номер. Ответили после третьего гудка.

— Мария? Это Кэти. Нужна твоя помощь.

Мария Соболева была журналисткой местной газеты «Районный вестник». Издание так себе — четыре полосы, половина из которых — реклама ритуальных услуг и поздравления юбилярам. Но Мария была зубастой. Она копалась в том, во что другие не лезли: коррупция в местной администрации, махинации с землей, сомнительные смерти. Ее дважды пытались уволить, один раз — избить в подъезде. Она не унималась.

Через час Мария сидела на кухне Кэти, пила чай и слушала. Слушала молча, не перебивая, только иногда делая пометки в потрепанном блокноте. Когда Кэти закончила, Мария откинулась на спинку стула, закурила (Кэти не возражала — форточка была открыта) и сказала:

— Ковалев Александр Игоревич. Я его знаю. Вернее, знаю о нем. Год назад ко мне приходила женщина. Имя не помню, но суть та же. Говорила, что психотерапевт ее «зомбирует». Я тогда не взялась — у меня был материал по мэру, некогда было. Но запросы делала. Он чист. Ни одного привода, ни одной жалобы в прокуратуру. Лицензия действительна, диплом настоящий, стажировка в Москве. Идеальная репутация.

— Слишком идеальная, — заметила Кэти.

— Вот именно, — Мария выпустила дым в форточку. — Так не бывает. У любого врача, особенно психотерапевта, есть недовольные пациенты. Жалобы, склоки, суды. А у этого — ни одного пятнышка. Либо он святой, либо очень хорошо заметает следы.

— Либо у него есть крыша, — тихо добавила Светлана.

Все замолчали. Эта мысль висела в воздухе, тяжелая и липкая. Крыша. Связи. Если Ковалева кто-то прикрывает, задача усложняется на порядок.

— Я могу покопать, — сказала Мария. — У меня есть доступ к базам, неофициальный. Пробью его по своим каналам. Но нужно время.

— Сколько?

— Дня три. Может, неделя. Посмотрим, как пойдет.

Кэти кивнула. Три дня — это много. За три дня Ковалев может сделать всё что угодно. Но выбора не было.

— И еще, — Мария затушила сигарету, посмотрела на Кэти серьезно. — Если он действительно опасен, не ходи одна. Не геройствуй. У меня есть знакомый в полиции, майор Воронов. Нормальный мужик, не продажный. Я ему звякну, пусть будет в курсе.

— Спасибо.

Мария ушла, оставив после себя запах табака и легкое ощущение надежды. Кэти закрыла за ней дверь, проверила новый замок. Тот сидел плотно, не шелохнулся.

Вечером они со Светланой сидели в гостиной. Кэти читала старый учебник по психопатологии, Светлана просто смотрела в темное окно. Молчание было тяжелым, но не враждебным — скорее, как затишье перед бурей.

— Кэти, — вдруг сказала Светлана. — А ты не боишься?

Кэти отложила книгу.

— Боюсь.

— Тогда зачем тебе это? Ты могла бы просто выгнать меня. Сказать, что это не твои проблемы. Зачем ты влезла?

Кэти задумалась. Она могла бы соврать — сказать что-то про профессиональный долг, про желание помочь. Но врать не хотелось.

— Потому что он перешел черту, — сказала она наконец. — Он пришел в мой дом. Он оставил записку на моем окне. Он сделал это личным. А я, знаешь, не люблю, когда в мою жизнь лезут без спроса. У меня и так мало своего. Дом, работа, трещина на потолке. Это мое. И я буду это защищать.

Светлана слабо улыбнулась.

— Ты странная, Кэти.

— Знаю. Все так говорят.

Ночь прошла спокойно. Никто не звонил, никто не шумел под окнами. Кэти даже удалось поспать несколько часов подряд. Проснулась она в шесть, по привычке, и первым делом выглянула в окно.

На подоконнике ничего не было.

Она выдохнула, пошла на кухню, включила чайник. В дверь постучали. Кэти вздрогнула, схватила топор, стоявший у входа. Подошла к двери, посмотрела в глазок.

На крыльце стоял Петрович из хозяйственного. В руках у него была какая-то железка.

Кэти открыла.

— Чего тебе?

— Замок проверить пришел, — буркнул Петрович. — И вот, держи. На всякий случай.

Он протянул ей монтировку. Тяжелую, цельнометаллическую, с загнутым концом.

— От сердца отрываю, — сказал он. — Но тебе нужнее.

Кэти взяла монтировку. Та легла в руку удобно, как продолжение самой себя.

— Спасибо, Петрович.

— Не за что, — он развернулся и пошел к своей калитке, но на полпути обернулся. — И вот еще что. Я тут ночью не спал, думал. Тот хмырь, что у твоего дома крутился... я его, кажись, раньше видел. В центре, у старого особняка на Ленина. Он туда заходил пару раз. Вечером, когда уже темно.