Анна Леденцовская – Магический офшор (страница 3)

– Вы, наверное, не поняли еще, бабушка.

Почтарь поправил висевшую на боку сумку с длинным ремешком, туго набитую свертками и кучей конвертов. Варвара такого количества писем со времен перестройки не видывала. Как появились звонилки без проводов да компьютеры, так люди даже в их деревню почти ничего не отправляли. Посылки-то, конечно, приходили иногда, но в основном почтальонша Нинка носила пенсии да еще квитанции за электричество.

– Так ведь чтоб я что-то поняла, мне ж надо, внучок, чтоб ты чего-то сказал, – не полезла старушка за словом в карман. – А ты мнешься все. Или ты тоже блогер? – закралось у Егоровны подозрение.

– Блохи? Нет у меня блох. – Мужчина обиженно поджал губы, а светло-карие глаза блеснули, как будто в них на миг зажглись фонарики. – Савватий я, Волков сын, пятый у отца. Почтальон тутошний в Подкузьминках. Меня к вам Зойка Стрекозицина сходить попросила. Она с утра не может, а потом сама придет и все вам тут покажет.

– Каких Подкузьминках? – ничего не поняла пенсионерка, со все возрастающим подозрением рассматривая этого ряженого. – Нет рядом с нашим Большим Комышаневом такой деревни.

– Так вы ж уже не у вас, а у нас и… Ой!..

Внезапно он уставился на что-то за спиной Варвары Егоровны, и бабуся обмерла. Прямо у нее на глазах у парня стремительно темнел кончик носа, а из волос на голове взметнулись два мохнатых треугольничка серых ушей.

Опершись одной рукой за верх калитки, почтарь, словно кенгуру, перескочил почти полутораметровый заборчик и рыбкой нырнул в кусты, обрамлявшие стройные ряды выпестованных ей огородных грядок.

Обратно он вернулся так же быстро и, блестя клыками, как ни в чем не бывало гордо продемонстрировал старушке свой трофей:

– Вот. Видите, я все могу, если надо. И забор починю, и вредителя вам поймал. Он у вас клубнику на грядках лопал. Надо ненужных нахлебников сразу отваживать, а то протопчет тропу из леса, и останетесь без урожая.

Егоровна, испуганно схватившись за сердце, переводила взгляд с почти ставшего волчьей мордой лица почтальона на вяло трепыхающуюся в его руке крупную зеленую ящерицу, вымазанную ягодным соком. Такую трехголовую, крылатую, с испуганными круглыми глазенками в обрамлении длинных ресничек.

– Можно его в управу сдать, Горыныча этого, – продолжал меж тем разглагольствовать лихой охотник, не замечая бабулиного испуга. – Хотя жалко. Они к нам редко залетают, больше у гор в окрестностях Кощееграда водятся. Сейчас у нас Горох на царстве, сдаст его алхимикам на декокты, а они, змеи эти, полуразумные. Этот просто маленький и дурной, упорхнул от дома да, видать, заблудился. Была бы Кощеева очередь царить в Магофе, так просто домой бы отправили трехголового. – Савватий почесал ящеренка между крыльями. – Но и отпустить нельзя, неизвестно, куда подастся пакостить. Ведь чуть подрастет, откормившись, сразу огнем пыхать начнет без пригляда, а в окрестностях уже стога ставят. Непорядок.

Егоровна ошеломленно моргала не хуже змееныша, чуя, как обычно спокойный и логически объяснимый мир ее перевернулся с ног на голову. Предположим, к ящерице еще можно прилепить крылья и пару голов, а вот изменения лица пятого сына семейства Волков, обросшего шерстью прямо у нее на глазах, рационально объяснить она никак не могла.

– Эй, мохнатый! Змей на нашей грядке кормился, а значит, по закону наше имущество. Так что давай сюда. И перестань тут шерстью трясти и зубы скалить, не видишь, что ли, напугал мне бабулю. Почти сомлела старушка. Сердце-то у Варварушки моей слабенькое, не то что у тебя, кабана здорового, – раздалась чья-то отповедь от крыльца.

– Волка! Никакой я не кабан, – обиделся зубастый почтальон. – Чего ж не объяснил хозяйке про все, раз такой умный, и Финиста не прогнал? Тоже мне. Я, вообще-то, пенсию принес и пакет с бланками для заполнения. Опять же забор вон тогда сам наладь.

Лицо Савватия снова стало обычным человеческим, с носом-картошкой, густыми бровями и румянцем во всю щеку.

– А змея забирайте, только если что попалит у нас, то вам в казну штраф и платить. – Парень опустил трехголового пленника на траву.

– Иди сюда, кыс-кыс, маленький. – На последней ступеньке крыльца, важно подбоченившись, стоял бабулин Феофан. И не просто так, а на двух лапах, словно цирковой кот. Он манил к себе заробевшего ящеренка плошкой с пшенной кашей, только утром сваренной в печи.

– Да не переживайте вы так, бабушка, у нас тут народ хороший, – заметив, каким взглядом смотрит Егоровна на собственного кота, попытался подбодрить старушку зубастый оборотень. – И ведьме место найдется, не сомневайтесь. Домовой вон у вас имеется трудоустроенный, а значит, льготы положены. Я точно помню! Главное – внимательно следите, что подписываете, особенно в банке, и законы почитайте. Горох – он, конечно, мужик хороший, но царь. Закон же для всех един, соблюдать надо.

Пытаясь выкинуть из головы захватившие ее сознание сюрреалистичные картинки, Варвара Егоровна открыла калитку и шагнула на деревенскую улицу, попытавшись хоть там углядеть хорошо знакомое село.

Но вместо косогора с речкой, столбов с электрическими проводами и остовом проржавевшего трактора без колес, мимо которого проселочная дорога вела к единственному в их Комышаневе магазину, она увидела совсем другую картину. Сказочный офшор, принятый ей за шутку, разворачивался перед гражданочкой Комаровой во всей красе.

Привалившись плечом к столбу, бабуля наблюдала, как за озером, заменившим их речушку, высятся бревенчатые стены города с теремами и башнями, поля упираются в совсем незнакомый густой лес с вековыми деревьями, вместо трактора на углу торчит громадный кусок камня с письменами, а за ним, как пряничные домики, стройным рядом идут рубленые избы-пятистенки. Каждая с палисадничком, расписными ставнями и весело струящимся дымком из трубы.

А над головой в небесной синеве летели лебеди. Большие курлыкающие белые птицы, вокруг стаи которых, словно в кино, бодро махая помелом, выписывала на ступе виражи самая настоящая Баба-яга или кто-то очень на нее похожий.

Глава 3

То ли не подвели нервы, закаленные жизнью в тяжелом, почти сиротском детстве, работой в колхозе, а потом перестройкой с ее развалами и ворюгами. То ли подействовал отвар, пахнувший мятой и пустырником, врученный ей Феофаном. В любом случае Егоровна собралась с силами и, пригласив все же в дом почтаря, настроилась на решительный разговор.

Пожилой женщине важно было понять, в каком месте она очутилась, что тут за люди-нелюди и что еще скрывал от нее оказавшийся не таким и простым дворовым котом любимчик Феофан. Тем более Савватий толковал что-то про пенсию, а такие вещи на самотек пускать бабуля была не приучена.

«Ничего, Варварушка, – думала она про себя, – когда в пятидесятые батю с матерью в лагеря угнали по ложному доносу, а тебя в детдом пристроили к таким же горемыкам, выжила. Отучилась, в колхозе специалистом стала лучшим. Когда муж по пьяни утоп летом, идиот, со Светланкой нас одних оставив, тоже справилась. Перестройку проклятую и то выдюжила. А тут и хозяйство не тронули, и пенсию принесли, как обещали. Долг, правда, какой-то, начислили, так в брошюрке написано, что если магия схлопнется, то долг аннулируется. С обычных людей налог не взимается. Домой можно будет вернуться».

Феофан, орудуя как заправский хозяин, успел уже в доме и ящера трехголового в уголок пристроить, соорудив ему лежанку из старой телогрейки, и на стол накрыть. Скромно, конечно, но не ждали же тут гостей, тем более таких хвостатых, которые чуть что – шерстью обрастают.

Впрочем, похоже, Савватий парнем был непривередливым, а даже местами и полезным по причине своей разговорчивости. Сведениями о Подкузьминках и их жителях он делился охотно. Со смаком поедая горячую свежесваренную кашу с маслом и аппетитно хрустя подчерствевшими баранками, которые откуда-то выудил кот, он запивал все ароматным чаем со смородиновым листом и болтал не умолкая.

К тому же Егоровна тоже слушала не вполуха, вопросы задавала да старалась запомнить, чтобы потом впросак не попасть. Ну и Феофан, конечно, будучи, как оказалось, потомственным домовым, тоже много что к сведению принимал, да еще и в книжицу записывал.

Откуда у него взялась такая, старушка не знала. Толстая, как сборник старых сказок, с желтыми страницами. Писал туда домовой гусиным пером, макая его в самую настоящую чернильницу, и иногда, забывшись, еще облизывал кончик. К концу посиделок розовый язык Феофана стал почти весь фиолетовый, как у заграничной китайской собаки чау-чау. Видела как-то Варвара Егоровна такую у приезжих дачников. Медведь медведем, плюшевая да рыжая. Хорошая была собака, почем зря не лаяла, в отличие от деревенских бобиков.

По всему выходило у гражданочки Комаровой при размышлениях всяких под болтовню сына Волкова, что с ума она не сошла. А тот хлыщ лощеный с папочкой был настоящим налоговиком магическим, а никаким не блогером. И сидеть ей теперь в офшорных Подкузьминках, пока ее общественность магическая обычным человеком не признает.

– Слушай, внучок, а как мне в человеки-то обратно вернуться? Тьфу ты… Отобыкновениться, или как это оно? Без магии остаться, вот! – выслушав все сплетни и слухи про новых своих соседей по селу, наконец перебила уже по делу пенсионерка словоохотливого оборотня. – Может, справки кто дает? Куда идти-то?